Tellura
← Вернуться к роману

Глава 9

Глава 9 · 2977 слов · ~15 мин чтения

Внезапно она взглянула мне прямо в глаза:

— Вы ждали меня, не так ли? — спросила она.

— Да.

— Как вы догадались, что сегодня вечером я снова пойду той же дорогой? Вы знали, что я здесь работаю?

— Нет, но почем я знаю… Я подумал, может быть… Хотя, возможно, я и не думал ничего такого, просто сам не заметил, как оказался там в тот же час… А когда вы проходили мимо, я спрятался в подворотне — испугался, что вы меня заметите.

— Идемте… По дороге поговорим…

Увидев мое замешательство, она спросила:

— Вы не хотите проводить меня до дома?

Я вскочил с места как ужаленный. Это ее рассмешило.

— Не торопитесь, друг мой, — сказала она. — Мне еще нужно переодеться. Ждите меня у входа через пять минут.

Она быстро поднялась. Правой рукой придерживая юбку, быстрыми шагами она скрылась за оркестром. Уходя, она снова взглянула на меня и подмигнула своими дивными глазами, словно старому другу, прощаясь со мной.

Я подозвал официанта и попросил счет. Меня вдруг прорвало, я почувствовал небывалую смелость. Я уставился на официанта, записывавшего несколько цифр в длинный блокнот, словно говоря взглядом: «Ты что, олух, не замечаешь моего счастья?» Мне страшно хотелось улыбаться и приветствовать всех — и еще не ушедших посетителей, и даже оркестр. Внутри меня вдруг вспыхнуло желание обняться со всеми людьми, расцеловать каждого с той бурной радостью, какую испытывают друзья после долгой разлуки.

Я встал. Шел широким, уверенным, раскованным шагом, перепрыгивал через несколько ступенек, пока не добрался до гардероба. Сам не знаю зачем — я никогда не был транжирой, — я оставил женщине, подавшей мне пальто, целую марку. У выхода я глубоко вздохнул и огляделся. Надпись «Атлантик» над головой уже погасла, морские волны на ней исчезли. Небо было чистым, а на западе, у самого горизонта, висел тонкий серп луны.

Позади меня раздался тихий голос:

— Вы долго ждали?

— Нет… Я только что вышел! — ответил я и обернулся.

Она стояла напротив и моргала, словно человек, еще не принявший решения. Наконец она чуть шевельнула губами и сказала:

— Вы и правда похожи на хорошего человека.

Вся моя смелость и свобода улетучились вмиг, как только она появилась. В душе мне хотелось поблагодарить ее, схватить за руки и расцеловать их, но я лишь едва слышно выдавил:

— Не знаю…

Она с совершенно непринужденным видом взяла меня под руку, другой рукой взяла меня за подбородок и мягким голосом, словно лаская маленького ребенка, произнесла:

— О-о, да вы и впрямь стеснительны, словно юная девушка!

Я почувствовал, как лицо заливается краской, и уставился в землю. Меня сильно смущало, что женщина ведет себя со мной так бесцеремонно. К счастью, она не стала продолжать. Сначала отпустила мой подбородок, потом и рука, державшая меня под локоть, медленно опустилась. Я поднял глаза и остолбенел от удивления. На лице стоявшей напротив женщины тоже было написано сильнейшее замешательство, даже смущение. Краска заливала шею и поднималась к щекам. Глаза ее были полуприкрыты, она избегала смотреть на меня. В голове у меня тут же промелькнул вопрос: «Зачем она так делает? Она явно не из таких женщин… Но зачем она так поступает?»

Словно угадав мои мысли, она сказала:

— Вот такая я и есть! Я странная женщина… Если захотите со мной дружить, вам придется мириться со многим… У меня куча бессмысленных капризов, настроение меняется каждую минуту… Короче, я для своих друзей — существо невыносимое и непонятное…

Потом, словно рассердившись на себя за то, что так себя разбранила, она резким, почти грубым голосом добавила:

— Но это как вам будет угодно… Мне никто не нужен… Я не намерена никому быть обязанной, ничьей дружбы или одолжения не прошу… Если хотите, можете…

Я ответил все тем же тихим, робким голосом:

— Я постараюсь вас понять…

Мы прошли несколько шагов. Она мягко взяла меня под руку и заговорила бесцветным голосом, будто обсуждая самые обыденные вещи:

— Значит, вы постараетесь меня понять? Неплохая мысль… Но мне кажется, это напрасный труд!.. Просто иногда мне кажется, что я могла бы быть хорошим другом… Время покажет… Если мы будем ссориться по пустякам, это не страшно. Вы не будете обращать внимания.

Она остановилась посреди дороги, подняла указательный палец правой руки и погрозила им, словно наставляя ребенка вести себя хорошо:

— Запомните: как только вы попросите у меня что-нибудь, все будет кончено. Вы не будете ничего просить, слышите, ничего!.. — Затем она продолжила капризным тоном, будто ссорилась с невидимым врагом: — Знаете, почему я так сильно ненавижу вас, то есть всех мужчин? Только потому, что вы требуете от человека множества вещей, словно это ваше естественное право… Не поймите меня превратно, я не говорю, что это обязательно выражается словами… У мужчин есть такие взгляды, такие улыбки, такие жесты, словом, такое обращение с женщинами… Нужно быть слепым, чтобы не заметить, сколько в них глупой самоуверенности. Достаточно увидеть их растерянность, когда их требования отвергают, чтобы понять их наглую гордыню. Они никогда не перестают считать себя охотниками, а нас — жалкой добычей. Наш долг — лишь подчиняться, повиноваться, отдавать то, что требуется… Мы не можем желать, не можем дать что-то по своей воле… Мне противна эта глупая и наглая мужская гордость. Понимаете? Поэтому, мне кажется, мы могли бы стать друзьями. Потому что в вас нет этой бессмысленной самоуверенности… Но кто знает… Я видела, как из-под овечьих морд скалились волчьи зубы…

Где-то в середине ее речи мы снова пошли. Она шагала быстро и резко, то вперяя взгляд в землю, то поднимая глаза к небу и жестикулируя. Между фразами она делала паузы, достаточно долгие, чтобы создать впечатление, что она закончила мысль, и в эти моменты снова полуприкрывала глаза и продолжала идти.

Мы прошли немало. Она снова погрузилась в долгое молчание. Я тоже шел рядом, робея и помалкивая. На одной из улиц близ Тиргартена она остановилась перед трехэтажным каменным домом.

— Я живу здесь… С матерью… — сказала она. — Продолжим завтра… Но не приходите туда… Думаю, мне не понравится, если вы увидите меня в таком виде… Можете засчитать это как плюс в вашу пользу… Встретимся завтра днем… Погуляем вместе. У меня в Берлине есть свои излюбленные места для прогулок. Посмотрим, понравится ли вам… А сейчас — спокойной ночи… Одну минуту: я до сих пор не знаю вашего имени?..

— Раиф.

— Раиф?.. И всё?

— Хатипзаде Раиф.

— А, ни за что!.. Я ни запомнить, ни выговорить это не смогу! Можно просто Раиф?

— Я буду только рад!

— А вы можете звать меня просто Мария… Я же говорила, не хочу быть обязанной!

Она снова рассмеялась; ее лицо, уже несколько раз менявшее выражение, снова обрело ту сладкую, дружескую улыбку. Она протянула руку и сжала мою ладонь в своей. Мягким голосом, в котором мне почему-то почудилось извинение, она пожелала мне спокойной ночи во второй раз, достала из сумочки ключ и повернулась ко мне спиной. Я медленно пошел прочь. Не успел я отойти и десяти шагов, как услышал ее голос у себя за спиной.

— Раиф!

Я остановился как вкопанный и обернулся, ожидая.

— Идите сюда! Идите! — сказала она. В ее голосе слышалась нотка, будто она с трудом сдерживала смех. Приняв очень вежливый вид, она произнесла: — Я счастлив, что мне так быстро представился случай обращаться к вам просто по имени! Она стояла на верхней ступеньке лестницы перед дверью, и мне пришлось поднять голову, чтобы увидеть ее лицо. В полумраке я ничего не разглядел. Я ждал, что она продолжит. И действительно, все тем же смешливым, но пытающимся быть серьезным голосом она спросила:

— Значит, вы уходите?

Сердце мое подпрыгнуло, я шагнул вперед. С надеждой, которую я боялся даже допустить, и с предчувствием, которого не мог тогда определить — радовало оно меня или нет, — я спросил:

— Мне не уходить?

Она спустилась на две ступеньки вниз. Теперь я хорошо видел ее лицо, освещенное уличным фонарем. С хитрой искоркой любопытства она оглядела мое лицо и спросила:

— Вы так и не поняли, зачем я вас окликнула?

Я понял, понял… «Иду, иду!» — и готов был броситься в ее объятия. Но внутри я почувствовал чувство гораздо более сильное, чем радость: разочарование, растерянность, даже тошноту. Залившись краской, я уставился в землю. Нет, нет! Я не хочу этого!..

Ее рука коснулась моей щеки:

— Что с вами? Вы сейчас расплачетесь!.. Вам нужна не старшая сестра, а мать… Скажите-ка, вы ведь сейчас собирались уйти от меня, правда?

— Да.

— И больше не собирались искать меня в «Атлантике»… Мы так и договорились?

— Да. Завтра днем мы встретимся.

— Где?

Я глупо уставился на нее. Это мне даже в голову не пришло. Я спросил почти умоляюще:

— Вы меня для этого окликнули?

— Конечно… Вы и правда не похожи на других мужчин… Первым делом они стараются обезопасить себя в этом смысле. А вы просто уходите… Человек, которого вы ищете, не всегда будет попадаться вам на пути, как сегодня вечером, в любом месте по вашему желанию…

Я почувствовал, как с души свалилось тяжкое бремя сомнений. Я боялся, что мы просто ввяжемся в банальную любовную интрижку. Я бы не смог этого сделать. Я бы предпочел, чтобы она считала меня глупцом, новичком, чем видеть Мадонну в меховом манто в таком свете. Но и эта возможность была тягостна. Мысль о том, что, расставшись, она будет смеяться надо мной, издеваться над моей наивностью и нерешительностью, могла иметь настолько тяжелые последствия, что заставила бы меня окончательно отвернуться от всех людей, потерять всякую надежду и полностью замкнуться в себе.

Но теперь на душе у меня было спокойно. Я испытывал сильный стыд за свои недавние бестактные подозрения и огромную благодарность к стоявшей передо мной женщине за то, что она избавила меня от них. С неожиданной смелостью я собрался с духом и сказал:

— Вы удивительная женщина!

— Не торопитесь… Будьте очень осторожны, когда выносите мне приговор!

Я схватил ее руки и поцеловал. Кажется, у меня на глазах выступили слезы. На мгновение мне показалось, что ее лицо приблизилось ко мне, а глаза, с выражением гораздо более теплым, чем все, что я видел до сих пор, буквально обняли меня. Сердце мое готово было остановиться от этого счастья, приблизившегося к моему лицу всего на несколько сантиметров. Но она вдруг, довольно резким движением, выдернула руки и выпрямилась.

— Где вы живете?

— На улице Лютцов.

— Это недалеко!.. Тогда завтра после полудня зайдите за мной сюда!

— В какой квартире вы живете?

— Я буду ждать вас у окна. Вам незачем подниматься.

Она повернула ключ, оставшийся в замке, и вошла внутрь.

На этот раз я быстрыми шагами направился домой. Тело мое казалось мне легче обычного. Перед глазами у меня все время стоял ее образ. Я что-то бормотал, но не понимал что. Прислушавшись, я понял, что повторяю ее имя и обращаюсь к ней с кучей ласковых слов. Время от времени меня прорывал отрывистый, беззвучный смех, который я не мог сдержать. Когда я добрался до пансиона, небо на горизонте уже начинало светлеть.

Впервые в жизни, наверное, с самого детства я заснул без того, чтобы меня мучила мысль о бессмысленности и пустоте моего существования, без привычного: «Ну вот, и этот день прошел… И все мои дни пройдут так же, а что потом?»

На следующий день я не пошел на фабрику. Около половины третьего я, пройдя через Тиргартен, приблизился к дому, где жила Мария Пудер. «Не рано ли?» — спрашивал я себя. Зная, что она не спала всю ночь и что работа у нее утомительная, я боялся ее потревожить. В душе я испытывал к ней невыразимую нежность. Я представлял, как она лежит в постели, как медленно дышит, как ее волосы разметались по подушке, и думал, что нет в жизни большего счастья, чем увидеть эту картину.

Все внимание, которое я до сих пор отказывал людям, вся любовь, которую я ни к кому не испытывал в полной мере, казалось, накопились во мне и теперь огромной массой выплеснулись на эту женщину.

Я знал, что пока еще ничего о ней не знаю, что все мои суждения основаны лишь на воображении и фантазиях. И все же у меня была непоколебимая уверенность, что я ничуть не ошибаюсь.

Всю свою жизнь я только и делал, что искал ее, ждал ее. Разве могли мои чувства, которые, сосредоточив все внимание, все свое существо на одной точке, всюду искали этого человека, исследуя каждого встречного с этой точки зрения и приобретя почти болезненную способность и чуткость, — разве могли они обмануться? Эти чувства никогда прежде не ошибались. Именно они выносили первое суждение о человеке, а потом мой разум, мой опыт часто, и ошибочно, его изменяли. Но каждый раз правым оказывалось именно это первое чувство. Бывало, что человек, о котором я составил положительное мнение, со временем казался мне плохим, или наоборот. Тогда я говорил себе: «Выходит, первое впечатление меня обмануло!» — но спустя некоторое время — которое могло быть коротким или очень долгим — я вынужден был признать, что мое первое суждение было верным, а изменения, внесенные в него логикой, внешними влияниями или обманчивыми фактами, были ложными и временными.

Теперь Мария Пудер стала человеком, в котором я абсолютно и безоговорочно нуждался, чтобы жить. Поначалу это чувство казалось странным и мне самому. Как могло тело человека, о существовании которого я даже не подозревал до этого возраста, вдруг стать для меня необходимостью? Но разве не так бывает всегда? Разве мы не открываем для себя свою потребность во многих вещах, лишь увидев и узнав их?.. И я начал находить причину пустоты и бесцельности всей моей прежней жизни именно в отсутствии такого человека. Мое бегство от людей, моя боязнь выдать окружающим хоть малейшую частицу того, что у меня на душе, казались мне беспричинными и бессмысленными. Я боялся, что тоска и отвращение к жизни, которые время от времени охватывали меня, были признаком душевной болезни. Замечая, что два часа, проведенные за чтением книги, были полнее и значительнее многих лет моей жизни, я думал об ужасающей пустоте человеческого существования и впадал в отчаяние.

Но теперь все изменилось. За несколько недель, прошедших с того момента, как я увидел портрет этой женщины, я чувствовал, что прожил больше, чем за все годы своей жизни. Каждый мой день, каждый час, даже когда я спал, были наполнены до краев. Я видел, что жить начали не только мои усталые члены, но и моя душа; что глубокие, скрытые, дотоле неведомые мне стороны моего существа, которые таились во мне, вдруг вышли наружу и явили мне необычайно привлекательные, драгоценные картины. Мария Пудер научила меня, что у меня есть душа, и я в свою очередь впервые среди всех встреченных мною людей определил, что душа есть и у нее. Безусловно, у всех людей есть души, но многие не подозревают об этом и, сами того не сознавая, уйдут туда, откуда пришли. Эта душа проявляет себя, лишь найдя себе подобную, и делает это, даже не считая нужным советоваться с нашим рассудком, с нашими расчетами… Только тогда мы начинаем жить по-настоящему — жить душой. Тогда отбрасываются все сомнения, все стеснения, и души, сметая все на своем пути, устремляются друг к другу, чтобы обняться. Вся моя робость исчезла. Перед этой женщиной я горю нетерпением выложить все, что у меня есть, предстать перед ней во всей красе, со всеми своими сильными и слабыми сторонами, не утаив ни единой мелочи, — обнажить перед ней свою душу. Сколько же у меня было ей сказать!.. Мне казалось, что я не исчерпаю этого, даже если буду говорить всю жизнь. Потому что я молчал всю свою жизнь и обо всем, что проносилось в моей голове, говорил: «А, ладно, что толку говорить?» И если раньше я, поддавшись непреодолимому первому чувству, предубеждению, без всякого основания говорил о каждом человеке: «Этот меня не поймет!» — то теперь об этой женщине, также без всякого основания, но повинуясь тому же безошибочному первому чувству, я говорил: «Вот этот меня поймет!..»

Медленно шагая, я дошел до канала, проходящего вдоль южной окраины Тиргартена. С мостика, перекинутого через него, был виден дом Марии Пудер. Было всего три часа. Из-за того, что стекла в окнах бликовали, не было видно, есть ли кто за ними. Я облокотился на перила моста и уставился в неподвижную воду. Начинавшийся мелкий дождь рябил ее поверхность. Далеко впереди большая моторная баржа разгружала фрукты и овощи в ожидавшие на причале грузовики. С деревьев по берегам срывались редкие листья, кружась в воздухе, они плавно опускались вниз. Каким же прекрасным был этот темный и унылый пейзаж! Каким свежим был этот влажный воздух, который я вдыхал! Жить, замечая малейшие движения природы, наблюдая, как жизнь течет по незыблемым законам; жить, зная, что ты живешь сильнее и полнее других, что ты вкладываешь в одно мгновение столько жизни, сколько другой — в целую жизнь… И особенно — жить, зная, что есть кому обо всем этом рассказать, и ожидая этого человека…

Могло ли быть на свете что-то более окрыляющее? Сейчас мы будем вместе идти по этим мокрым дорожкам, сядем где-нибудь в тихом и полутемном месте, глядя друг другу в глаза. Я расскажу ей многое, чего никогда никому не говорил, даже себе самому. Многое из этого рождалось в моей голове в одно мгновение и с удивительной быстротой сменялось чем-то новым. Я снова возьму ее руки в свои, согрею их, растирая ее замерзшие пальцы с чуть покрасневшими кончиками. Одним словом, я буду рядом с ней.

Было уже около половины четвертого. «Проснулась ли она?» — подумал я. Правильно ли будет подойти к дому и прогуливаться там? Она сказала, что будет смотреть из окна. Могла ли она догадаться, что я буду ждать здесь? Придет ли она вообще? Я тут же отогнал это сомнение. Я чувствовал, что такие мысли — это недоверие к ней, несправедливость, удар ногой по собственному, только что выстроенному зданию. Но подобные возможности, раз уж они пришли мне в голову, с огромной скоростью начали сменять друг друга. Она могла заболеть. У нее могло возникнуть срочное дело, и она могла куда-то уйти. Должно быть, так оно и было. Такое огромное счастье не могло прийти так просто. С каждой проходящей минутой мое волнение росло, сердце билось все быстрее. События прошлого вечера были из ряда тех необыкновенных случаев, которые бывают в жизни человека лишь раз. Ждать их повторения было бы глупо. Голова моя уже начала искать утешения. Может быть, для меня было бы нехорошо, если бы моя жизнь вдруг повернула на такой новый и неясный путь. Не лучше ли вернуться к прежнему покою, прильнуть к цепи сонных дней?..

Комментарии