Tellura
← Вернуться к роману

Глава 10

Глава 10 · 3583 слов · ~18 мин чтения

Когда я повернул голову, увидел, что она идет ко мне. На ней было легкое пальто, на голове — темно-синий берет, на ногах — лодочки на низком каблуке. Лицо ее улыбалось. Подойдя, она протянула руку:

— Вы ждали меня здесь? Давно?

— Уже час!

Голос мой дрожал от волнения. Она приняла это за жалобу и с полушутливым упреком сказала:

— Вы сами виноваты, сударь. Я жду вас уже полтора часа. Только что случайно заметила, что вы, вместо того чтобы подойти к дому, предпочли этот поэтический пейзаж!

Значит, она меня ждала. Значит, я был для нее человеком, имеющим значение. Я смотрел ей в глаза, как поглаженный котенок:

— Благодарю вас!

— За что вы благодарите?

Не дожидаясь моего ответа, она взяла меня под руку:

— Пойдем!

Я подчинился и зашагал рядом. Она шла короткими, но быстрыми шагами. Я боялся спросить, куда мы идем. Мы оба молчали. Хотя я был чрезвычайно доволен этим молчанием, я мучил себя мыслью, что непременно нужно что-то говорить. Ни одной из тех прекрасных мыслей, что мгновение назад проносились в моей голове, одна другой важнее и интереснее, не осталось и следа. Чем больше я себя принуждал, тем пустее становилась голова, и я чувствовал себя еще более жалким — будто мозг мой превратился в кусок мяса, который гудит и ноет. Взглянув искоса, я заметил, что в ней не было и следа моего беспокойства и волнения. Черные глаза были опущены вниз, на лице — каменное спокойствие и неподвижность, в уголках губ — та едва заметная складка, похожая на улыбку. Левую руку она небрежно положила на мой локоть. Слегка приподнятый указательный палец был выразительным, словно указывал на какую-то точку вдали.

Когда я снова взглянул на ее лицо, увидел, что она приподняла густые, слегка растрепанные брови, будто о чем-то задумалась. Сквозь тонкие веки проступали голубые жилки. Черные густые ресницы чуть заметно дрожали, и на них блестело несколько крошечных дождевых капель. Волосы тоже кое-где намокли.

Она вдруг повернула ко мне голову:

— Почему вы так пристально на меня смотрите?

Этот вопрос одновременно возник и у меня в голове: как же так, я, ничуть не смущаясь, пристально разглядываю женщину — быть может, впервые в жизни — и даже не задумываюсь об этом? И почему даже после того, как она задала этот вопрос и повернула ко мне глаза, я продолжаю на нее смотреть, не теряя смелости? С мужеством, которое удивило даже меня самого, я сказал:

— Вы против?

— Нет, не в этом дело. Я просто спросила... Может, я потому и спросила, что хочу этого.

Глаза ее были такие черные и такие выразительные, что я не выдержал:

— Вы немка по происхождению? — спросил я.

— Да. А почему вы спросили?

— У вас не светлые волосы и не голубые глаза.

— Может быть!

На ее лице появилось движение, похожее на обычную улыбку, но с оттенком неуверенности.

— Мой отец был евреем, — сказала она. — Мать — немка. Но она тоже не блондинка.

Я спросил с любопытством:

— Значит, вы еврейка?

— Да... Или вы тоже антисемит?

— Что вы... У нас такого нет. Но я не предполагал.

— Да, я еврейка. Отец был из Праги. Еще до моего рождения он принял католичество.

— В таком случае по вероисповеданию вы христианка.

— Нет... То есть я не имею отношения ни к какой религии.

Мы прошли уже порядочно. Она не продолжила разговор. Я тоже больше ни о чем не спрашивал. Мы понемногу приближались к окраине города. Я начал гадать, куда мы идем. Вряд ли мы собирались на загородную прогулку в такую погоду. Дождь продолжался все так же. Мария вдруг спросила:

— Куда мы идем?

— Не знаю.

— Вам совсем не интересно?

— Я подчиняюсь вам... Куда хотите.

Она повернула ко мне влажное и бледное лицо, словно белый цветок, покрытый каплями росы:

— Какой вы покладистый... У вас совсем нет своего мнения, желания?

Я тотчас привел ее вчерашние слова:

— Вы запретили мне что-либо у вас просить.

Она не ответила. Выждав немного, я продолжил:

— Или вчера вечером вы не были серьезны? А может, сегодня передумали?

Она решительно возразила:

— Нет! Нет!.. Я того же мнения.

Она снова погрузилась в раздумья.

Мы подошли к большой ограде с железными решетками. Замедлив шаг, она сказала:

— Зайдем сюда?

— Что это?

— Ботанический сад.

— Как скажете.

— Тогда зайдем... Я часто сюда прихожу. Особенно в такую дождливую погоду.

Внутри никого не было. Мы долго бродили по песчаным дорожкам. С обеих сторон нас окружали деревья, которые, несмотря на позднее время года, не сбросили листву. Вокруг больших каменистых прудов росли разнообразные травы, цветы, мхи. Поверхность воды покрывали крупные листья. В высоких оранжереях стояли растения теплых стран, деревья с толстыми стволами и мелкими листьями. Мария сказала:

— Это самое красивое место в Берлине... В это время года здесь так пустынно, что можно сказать — посетителей нет... А эти странные деревья всегда напоминают мне далекие страны, по которым я тоскую... Когда я вижу, что их вырвали из привычных мест, привезли сюда и пытаются сохранить искусственными средствами и заботой, мне становится их немного жаль. Знаете ли вы, что в Берлине только сто дней в году ясные и солнечные, а двести шестьдесят пять — пасмурные. Могут ли прожекторы и искусственное солнце оранжерей насытить листья этих деревьев, привыкших к свету и теплу? И все же они живут, не засыхают... Но можно ли назвать это жизнью? Разве не пытка — оторвать живое существо от подходящего ему климата и подвергнуть этим ужасным условиям ради забавы нескольких любителей?

— Но вы тоже одна из этих любителей...

— Да, но каждый раз, когда я прихожу сюда, меня наполняет глубокая печаль.

— Зачем же вы тогда приходите?

— Не знаю.

Она села на одну из мокрых скамеек. Я пристроился рядом. Смахивая рукой капли дождя с лица, она сказала:

— Когда я смотрю на здешние растения, я немного думаю и о себе. Может быть, я вспоминаю своих предков, которые жили в тех же местах, что и эти деревья, эти странные цветы, много веков назад. Разве нас не вырвали с корнем и не рассеяли, как их? Но вам это неинтересно... Честно говоря, и меня это не особенно интересует... Просто это дает мне возможность думать о многом, переживать многое в своей голове... Вы еще увидите, я — человек, который живет больше в своей голове, чем в реальном мире. Моя настоящая жизнь для меня — не более чем скучный сон... Вы, возможно, сочли мою работу в Атлантике печальной, но я даже не замечаю, так это или нет... Иногда она даже меня развлекает... В конце концов, я делаю эту работу из-за матери. Я обязан заботиться о ней, а прожить на несколько рисунков в год невозможно... Вы занимались живописью?

— Немного.

— Почему не продолжили?

— Понял, что у меня нет способностей.

— Не может быть... Сколько у вас способностей к живописи, было видно по выражению вашего лица, когда вы рассматривали картины на выставке... Скажите лучше: я понял, что у меня нет смелости. Мужчине быть таким трусливым не очень-то хорошо... Я говорю это о вас. Что касается меня — у меня смелость есть... Я хочу писать картины и отражать в них свои суждения о людях, и, может быть, мне это даже удается... Но и это пустое.. Те, кого я презираю, не способны это понять, а те, кто способен понять, как раз не заслуживают презрения. Значит, как и все искусства, живопись лишена адресата, то есть неспособна обратиться к тем, кому она действительно предназначена... И все же это единственное дело в мире, которое я принимаю всерьез... Именно поэтому я не хочу зарабатывать на жизнь живописью. Потому что тогда я буду вынужден делать не то, что хочу сам, а то, что от меня требуют... Ни за что... Ни за что... Я лучше выставлю на продажу свое тело... Потому что оно для меня не имеет значения!..

Она по-мальчишески хлопнула меня по колену.

— Вот, дорогой друг, по сути, и мы занимаемся тем же самым... Вчера вечером вы были там, когда один пьяный целовал мою спину? Конечно, целовал... Имеет право... Он платит деньги... И говорят, моя спина привлекательная... Вы тоже хотите поцеловать? У вас есть деньги?

Я остолбенел, словно язык проглотил. Я быстро-быстро моргал и кусал губы. Заметив это, Мария нахмурилась, лицо ее стало бледнее обычного, известково-белым:

— Нет, Раиф, я этого не хочу. Ни в коем случае... Самое невыносимое для меня — это жалость... Если я почувствую, что вы меня жалеете — прощайте!.. Вы моего лица больше не увидите!

Увидев мое полное замешательство и поняв, что на самом деле жалкое положение у меня, она обняла меня за плечо:

— Не обижайтесь на мои слова! — сказала она. — Мы не должны бояться открыто говорить о вещах, которые в будущем могут омрачить нашу дружбу. В таких вопросах трусость вредна... Ну и что? Если поймем, что не сойдемся, попрощаемся и разойдемся... Разве это такая уж большая катастрофа? Неужели вы до сих пор не можете принять, что одиночество в жизни — это основа? Все сближения, все союзы — ложны. Люди могут приблизиться друг к другу лишь до определенного предела, остальное они додумывают; а в один прекрасный день, поняв свою ошибку, в отчаянии бросают все и убегают. Если бы они довольствовались возможным и перестали принимать свои фантазии за действительность, этого бы не случилось. Каждый принял бы естественное, и не было бы ни крушения иллюзий, ни разочарований... В таком состоянии мы все достойны жалости; но жалеть мы должны самих себя. Жалеть другого — значит считать себя сильнее его, а мы не имеем права считать себя ни настолько великими, ни других — более жалкими, чем мы... Пойдем уже?

Мы оба встали. Стряхнули капли дождя, скопившиеся на пальто. Мокрый песок хрустел у нас под ногами.

Улицы начали темнеть, но фонари еще не зажглись. Мы возвращались тем же путем, быстрым шагом, как и пришли. На этот раз я взял ее под руку. Я прижимался к ней, как маленький ребенок, склонял голову набок, и в душе у меня было странное чувство — не то радость, не то печаль. Когда я видел, как многие ее чувства и мысли похожи на мои, я радовался, сильнее ощущая близость между нами; но боялся, понимая, что в одном пункте она от меня отличалась — она никогда не желала скрывать от себя правду, обманывать себя, чего бы это ни стоило. Потому что смутное чувство шептало мне, что, увидев человека полностью и не скрыв увиденного от себя, к нему уже невозможно приблизиться до конца.

А я не хотел быть таким правдолюбцем. Я понимал, что не вынесу, если какая-нибудь правда отдалит меня от нее. Разве не было бы более человечно и более милосердно — найдя друг в друге самые необходимые, самые ценные для наших душ вещи, не замечать прочих деталей, вернее, пожертвовать малыми истинами ради великой правды?

Несомненно, эта женщина, выносившая верные и здравые суждения во всем, думала так под влиянием горького жизненного опыта и разлагающего воздействия среды. Вынужденная жить среди людей, которых не желала и не любила, принужденная насильно им улыбаться, она впадала в такое глубокое негодование и подозревала всех. Я же, всю жизнь проживший вдали от людей и не слишком ими обеспокоенный, ни на кого не злился. Меня грызло лишь чувство огромного одиночества, и под влиянием этого же одиночества я был готов во многом обманывать себя ради человека, который, как я понимал, был мне близок.

Мы добрались до центра города. Улицы были освещены и многолюдны. Мария Пудер была задумчива и, кажется, немного печальна. Я робко спросил:

— Вас что-то расстроило?

— Нет! — ответила она. — Ничего, что могло бы меня расстроить, не случилось. Я даже довольна сегодняшней прогулкой... Во всяком случае, довольна...

Было заметно, что, говоря это, она думала о другом. В ее глазах, время от времени останавливавшихся на моем лице, была рассеянность, а в улыбке — что-то чужое, пугавшее меня. Вдруг она остановилась посреди улицы.

— Не хочу идти домой! — сказала она. — Давай поедим где-нибудь вместе. Поговорим до начала моей смены.

Это неожиданное предложение я встретил с излишним волнением. Но, заметив, что мое состояние еще больше ее отдаляет, я быстро взял себя в руки и опустил глаза. Мы вошли в довольно большой ресторан в западной части города. Внутри было не слишком многолюдно. В углу баварский женский оркестр в национальных костюмах играл шумные мелодии. Мы сели за столик у стены и заказали еду и вино.

Спокойствие моей спутницы передалось и мне. В душе была беспричинная тоска и подавленность. Заметив это, женщина попыталась выйти из задумчивости, немного оживиться, улыбнуться. Она положила руку поверх моей, лежавшей на столе, и пошутила:

— Что вы нахмурились? Молодые люди, впервые ужинающие с молодой женщиной, бывают веселее и разговорчивее! — Но было видно, что она и сама не верит своим словам. Вскоре она вернулась в прежнее состояние. Чтобы чем-то себя занять, она обвела взглядом соседние столики. Сделала несколько глотков вина из стоявшего перед ней бокала и вдруг, повернувшись ко мне и глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Что же мне делать? Что делать? Я не могу иначе, вот и все!

Что она хотела сказать? Я лишь смутно догадывался. Я чувствовал, что то, чего, по ее словам, она не может сделать, — это то же самое, что мучило меня все это время, но не мог отчетливо определить его суть.

Ее глаза хотели задержаться на каждом предмете, на который она смотрела, и она, казалось, с трудом их отрывала. По ее белому, матовому, как перламутр, лицу время от времени пробегали едва заметные дрожи. Она снова заговорила. В ее голосе вдруг появилась дрожь, едва сдерживаемое волнение:

— Только не обижайтесь на меня... — говорила она. — Чтобы вы не тешили себя ложными надеждами, будет лучше, если я поговорю с вами откровенно... Но не обижайтесь... Вчера я подошла к вам... Попросила проводить меня домой... Сегодня предложила вместе гулять... Сказала, давайте вместе поужинаем... Я прямо-таки навязалась вам... Но я вас не люблю.. Все это время я только об этом и думала... Нет, и вас я не люблю... Что же мне делать? Вы, может быть, нравитесь мне, вы даже кажетесь привлекательным, может быть, я вижу в вас черты, отличающие вас от всех мужчин, которых я знала до сих пор, но это всё... С вами говорить, обсуждать разные вещи, спорить, ссориться... Мириться — все это, безусловно, будет меня радовать...

— Но любить? Этого я не могу... Теперь вы, наверное, удивляетесь, зачем я вдруг ни с того ни с сего это говорю... Как я уже сказала, чтобы вы не обиделись потом, когда будете ждать другого... Я хочу заранее сообщить вам, что могу вам дать, чтобы вы потом не утверждали, что я с вами играла. Каким бы особенным вы ни были, вы все равно мужчина... И все мужчины, с которыми я знакомилась, поняв, что я их не люблю и не могу полюбить, покидали меня с великим огорчением и даже гневом... Всего хорошего... Но почему они считали меня виноватой? За то, что я не дала им того, чего никогда не обещала, что они сами себе вообразили? Разве это не несправедливо? Я не хочу, чтобы вы думали обо мне так же... Можете зачесть это как пункт в вашу пользу...

Я был ошеломлен. Но, стараясь сохранить спокойствие, сказал:

— К чему это? Форма нашей дружбы зависит не от меня, а от вас. Будет так, как вы захотите.

Она возразила с жаром:

— Нет, нет, совсем не так. Вот видите? Вы, как и все прочие мужчины, делая вид, что согласны на всё, пытаетесь добиться всего. Нет, дорогой мой! Такими успокоительными словами вопросы не решаются. Подумайте: я, сколько ни старалась выносить о себе и о других — и вслух, и про себя — открытые и искренние суждения на эту тему, так ни к чему и не пришла. Отношения между мужчиной и женщиной настолько запутаны, а наши желания и чувства настолько непостижимы и смутны, что никто не знает, что делает, и плывет по течению. Я этого не хочу. Делать то, что не удовлетворяет меня на сто процентов, что не кажется мне совершенно необходимым, — это унижает меня в собственных глазах... Особенно невыносимо для меня то, что женщина всегда вынуждена оставаться пассивной перед мужчиной... Почему? Почему мы всегда должны убегать, а вы — преследовать? Почему мы всегда должны сдаваться, а вы — принимать капитуляцию? Почему даже в ваших мольбах должна быть власть, а в наших отказах — бессилие? С детства я всегда бунтовала против этого, никогда не могла этого принять. Почему я такая, почему то, чего другие женщины даже не замечают, кажется мне таким важным? Я много думала об этом. «Может, во мне есть что-то ненормальное?» — спрашивала я себя. Нет, наоборот, может быть, я потому так думаю, что я нормальнее других женщин. Потому что жизнь моя, в силу простой случайности, прошла вдали от тех влияний, которые приучают других женщин считать свою судьбу естественной. Отец умер, когда я была маленькой. Мы с матерью остались вдвоем. Мать была олицетворением той женственности, что привыкла подчиняться и повиноваться. Она утратила привычку идти по жизни самостоятельно, вернее, никогда этой привычки не приобрела. Мне было семь лет, когда я начала управлять ею. Я советовала ей быть стойкой, учила ее уму-разуму, была ей опорой. Так я выросла, не зная мужского господства, то есть естественно. В школе меня всегда тошнило от пассивности и мечтаний моих подруг. Ничему я не училась, чтобы нравиться мужчинам. Никогда я не краснела перед мужчинами и не ждала от них комплиментов. Это обрекло меня на страшное одиночество. Подруги находили, что дружить со мной и принимать мои мысли противоречит их вкусам и удобству. Быть приятной игрушкой казалось им легче и привлекательнее, чем быть человеком. С мужчинами я тоже не смогла подружиться. Не найдя во мне того мягкого куска, который они искали, они предпочитали бежать, а не сталкиваться с равной силой. Тогда я очень хорошо поняла, что такое мужская решимость и сила: ни одно существо в мире не гонится за столь легкими успехами, и ни одно существо не бывает столь эгоистичным, самовлюбленным и надменным, но в то же время трусливым и любящим покой, как мужчина. После того как я это заметила, полюбить мужчину по-настоящему стало для меня невозможно. Я видела, что даже мужчины, которые нравились мне больше других и были мне близки во многих отношениях, при малейшем поводе показывали эти волчьи зубы; после близости, доставлявшей одинаковое удовольствие нам обоим, они приближались ко мне с глупым взглядом, пытаясь извиняться, покровительствовать, но в то же время воображая себя победителем в каком-то смысле. А на самом деле жалкими и смешными были они. Ни одна женщина не может быть такой беспомощной и нелепой, как мужчина в страсти. И при всем этом у них есть столь неуместная гордость, что они принимают это свое состояние за проявление силы... Боже мой, можно сойти с ума... Зная, что во мне нет никаких противоестественных склонностей, я предпочла бы влюбиться в женщину...

Она немного помолчала, изучая мое лицо. Выпила немного вина. Казалось, чем больше она говорит, тем больше раскрывается и освобождается от своей тревоги.

— Что вы так удивились? — продолжала она. — Не бойтесь, это не то, что вы думаете. Но лучше бы я могла так. Несомненно, я бы делала нечто, меньше унижающее человеческую душу... Только я художница, вы знаете... У меня свои представления о красоте... Я не нахожу красивым любить женщину... Как бы сказать... Это неэстетично... К тому же я очень люблю природу... К неестественному я всегда отношусь с опаской... Поэтому я считаю, что мне обязательно нужно любить мужчину... Но по-настоящему мужчину... Мужчину, который мог бы увлечь меня, ни на какую силу не опираясь... Который будет любить меня и идти рядом, ничего не требуя, не властвуя надо мной, не унижая меня... То есть по-настоящему сильного, настоящего мужчину... Теперь вы понимаете, почему я вас не люблю. Времени, чтобы полюбить, тоже не прошло, но вы не тот, кого я ищу. Правда, в вас нет той бессмысленной надменности, о которой я говорила... Но вы слишком ребенок, вернее, слишком похожи на женщину... Как моя мать, вами тоже кто-то должен управлять... Это могу быть я... Если хотите... Но большим я быть не могу... Мы могли бы отлично дружить... Вы — первый мужчина, который слушает меня, не перебивая, не пытаясь переубедить, не стараясь направить на путь истинный. По вашим глазам видно, что вы меня понимаете... Как я уже сказала, мы можем быть прекрасными друзьями. Вы можете излить мне душу так же открыто, как я вам. Разве этого мало? Разве лучше, требуя большего, потерять и это? Я этого ни за что не хочу. Я говорила вам вчера вечером: мое настроение непостоянно... Но это не должно вводить вас в заблуждение... В главном я никогда не меняюсь... Ну как? Вы будете моим другом?

Все эти слова ошеломили меня... Я боялся вынести о ней окончательное суждение и чувствовал, что не смогу быть в нем точен. В голове у меня было только одно желание: любой ценой быть рядом с ней, не расставаться с ней... Остальное мне было не нужно... Я не привык требовать от кого-либо больше того, что мне давали... И все же в душе было странное спокойствие. Устремив взгляд на ее черные задумчивые глаза, ждавшие моего ответа, я медленно произнес:

— Мария, я вас прекрасно понимаю... Я вижу, что ваш жизненный опыт заставил вас дать такое долгое объяснение, и я рад, думал, что вы делаете это, чтобы в будущем предотвратить все, что могло бы поколебать нашу дружбу. Значит, эта дружба для вас что-то значит...

Она быстро закивала в знак согласия. Я продолжил:

— Я не жду от вас ничего, кроме того, что вы сами захотите мне дать. И даже если вы не дадите мне ничего, кроме того, что я сам могу взять, я все равно буду считать себя обязанным вам... Но вы знаете... Знаете ли, что я... что я... — Я запнулся.

— Нет, не говорите этого! — воскликнула она, сжимая мою руку. — Не надо! Я не хочу этого слышать! Умоляю вас, не говорите! Ради бога! Если вы мне скажете, что вы меня лю... Нет, я не хочу этого знать! Оставьте это про себя! Ничего не говорите! Не портите эту минуту!

Комментарии