Хотя мне было уже двадцать четыре года, за моими плечами не было ни одного романа. Несколько кутежей, в которые меня втянули в Хавране старшие приятели по кварталу, — и те были не более чем пьяными приключениями, чей смысл я не мог постичь. А врожденная застенчивость помешала мне попытаться их повторить. Женщина была для меня существом, далеким от всего материального, неприступным, — существом, которое распаляло мое воображение и участвовало в тысяче приключений, что я переживал, лежа в жаркие летние дни под оливковыми деревьями. Долгие годы я втайне ото всех был влюблен в нашу соседку Фахрие; мысленно я переживал с нею сцены, порой доходившие до бесстыдства. Но стоило мне столкнуться с нею на улице, как меня охватывала такая сильная дрожь, что я готов был сквозь землю провалиться; лицо мое вспыхивало огнем, и я искал, куда бы сбежать. В ночи Рамазана я тайком удирал из дому и прятался напротив ее двери, чтобы увидеть, как она вместе с матерью, с фонарем в руке, идет на вечернюю молитву. Но едва дверь открывалась и в желтоватом свете, хлынувшем наружу, показывались фигуры в черных феррадже, я тотчас отворачивался к стене и начинал дрожать от страха, что они заметят меня здесь.
Стоило мне хоть сколько-нибудь увлечься какой-нибудь женщиной, первым моим побуждением было бежать от нее. При встрече с глазу на глаз я боялся, что каждое мое движение, каждый взгляд выдаст мою тайну. Мною овладевал стыд — невыразимый, почти удушливый, и я превращался в самое жалкое существо на свете. Не припомню, чтобы я когда-либо в жизни пристально смотрел в глаза хоть одной женщине, даже матери. В последнее время, особенно в Стамбуле, я пытался бороться с этой бессмысленной застенчивостью: через друзей знакомился с девушками и старался держаться с ними свободно. Но стоило мне заметить с их стороны хоть малейший интерес, как все мои намерения и решения улетучивались. Я отнюдь не был невинным юнцом: наедине с собой я переживал с этими женщинами сцены, которые не пришли бы в голову и самым искушенным любовникам; я ощущал во рту пьянящее давление горячих и трепетных губ — гораздо более сильное, чем могло бы быть в действительности.
Но картина в меховом манто, которую я увидел на выставке, захватила меня настолько, что я не мог даже мысленно к ней прикоснуться. Я не только не представлял себе с нею любовной сцены — я не мог даже вообразить, что сижу с нею рядом, как с другом, лицом к лицу. Зато желание пойти и смотреть на эту картину, часами вглядываться в эти глаза — в полной уверенности, что она на меня не смотрит, — росло с каждым днем. Я накидывал пальто и снова направлялся на выставку. И так продолжалось много дней подряд.
Каждый день, всегда после полудня, я шел туда, медленно прохаживался по коридорам, делая вид, что рассматриваю картины, но на самом деле с трудом сдерживая шаги, которые от нетерпения рвались к главной цели. Останавливался перед «Мадонной в меховом манто» так, словно она попалась мне на глаза случайно, и подолгу смотрел на нее, оставаясь там до самого закрытия. Я заметил, что выставочные сторожа и многие художники, которые бывали там каждый день, уже запомнили меня. Стоило мне войти, как на их лицах появлялась улыбка, и они долго провожали взглядами этого чудака, помешанного на картине. В последние дни я даже перестал притворяться, что интересуюсь другими полотнами. Я сразу подходил к женщине в меховом манто, садился на одну из стоявших там скамей и переводил взгляд то на нее, то, когда глаза уставали, вниз, перед собой.
Мое поведение, конечно, должно было возбудить любопытство посетителей выставки. И однажды случилось то, чего я опасался. Ко мне подошла молодая женщина, которую я несколько раз встречал в залах; по тому, как она разговаривала с длинноволосыми, черно одетыми художниками в огромных галстуках, я понял, что она тоже художница. Она приблизилась и спросила:
— Вас очень заинтересовала эта картина? Вы смотрите на нее каждый день.
Я быстро поднял глаза и тотчас опустил их. Мне не понравилась ее слишком фамильярная и слегка насмешливая улыбка. Остроносые туфли, стоявшие в шаге от меня, словно ждали ответа, глядя мне в лицо. Ноги, выглядывавшие из-под короткой юбки, — нельзя было отрицать, что они действительно стройные, — слегка напрягались и создавали под чулками приятную волну, расходившуюся до округлых коленей. Поняв, что она не уйдет, не дождавшись ответа, я сказал:
— Да... Красивая картина... — Потом, сам не знаю почему, почувствовал необходимость солгать, дать какие-то объяснения, и пробормотал: — Она очень похожа на мою мать.
— Ах вот как! Поэтому вы и приходите смотреть на нее часами?
— Да.
— Ваша мать умерла?
— Нет.
Она помолчала, словно ожидая, что я продолжу. Не поднимая головы, я добавил:
— Она очень далеко.
— Вот как? Где же?
— В Турции.
— Вы турок?
— Да.
— Я так и поняла, что вы иностранец.
Она тихо рассмеялась и с непринужденным видом села рядом со мной. Закинув ногу на ногу, она приподняла юбку выше колен. Я почувствовал, что лицо мое, как всегда, заливается краской. Кажется, это еще больше позабавило мою соседку. Она снова спросила:
— У вас нет фотографии матери?
Меня раздражало ее назойливое любопытство. Я понимал, что она просто насмехается. Другие художники издалека поглядывали на нас и, наверняка, ухмылялись.
— Есть, — ответил я. — Но это другое.
Голос женщины стал чуть серьезнее:
— Вот как! Значит, это другое.
И тотчас же она снова коротко рассмеялась.
Я сделал движение, чтобы встать и убежать. Женщина заметила это и сказала:
— Не беспокойтесь, я ухожу... Оставлю вас наедине с матерью.
Она встала, сделала несколько шагов. Потом вдруг остановилась, вернулась ко мне и совершенно другим тоном — серьезным, даже немного печальным, — непохожим на то, что говорила до сих пор, спросила:
— Вы правда хотели бы, чтобы у вас была такая мать?
— Да... Еще как хотел бы!
— Вот как!..
Она повернулась и быстрыми, молодыми шагами удалилась. Я поднял голову и посмотрел ей вслед. Коротко стриженные волосы подпрыгивали у нее на затылке; руки она засунула в карманы жакета, и узкое платье плотно облегало ее фигуру.
Подумав над своей последней фразой, я понял, как легко выдал свою ложь, и пришел в полное замешательство. Я тотчас вскочил и, не решаясь поднять глаза на окружающих, выбежал на улицу.
На душе у меня было такое чувство, словно я прощаюсь с человеком, которого встретил в пути, успел сблизиться с ним, но вынужден был слишком быстро расстаться. Я знал, что больше не ступлю на эту выставку. Люди — люди, которые ничего не понимают друг в друге, — прогнали меня и отсюда.
Я думал о том, что, как только вернусь в пансион, снова начнутся прежние бессмысленные дни: за обедом я буду слушать планы спасения Германии или жалобы людей среднего достатка, разорившихся из-за инфляции, а потом запрусь у себя в комнате с рассказами Тургенева или Теодора Шторма. И тут я понял, какой смысл начала приобретать моя жизнь за эти последние две недели и что значит его потерять. Некая возможность — возможность, в существование которой я даже не смел поверить, — подкралась к самому краю моей пустой и бессмысленной жизни, а потом вдруг, так же внезапно и беспричинно, как появилась, ушла. Я понимал это только теперь. Сколько я себя помнил, все мои дни были заполнены — без моего ведома и без признания себе самому — поисками какого-то человека, и именно поэтому я бежал от всех остальных людей. Та картина хоть на время убедила меня, что найти этого человека возможно, что я даже нахожусь совсем рядом с ним, и пробудила во мне надежду, которую уже нельзя было усыпить. Вот почему на этот раз разочарование было так велико. Я еще больше замкнулся, еще глубже спрятался в себя. Я подумывал о том, чтобы написать отцу и сообщить, что хочу вернуться. Но что я отвечу, если он спросит: «Чему ты научился в Европе?» Я решил остаться еще на несколько месяцев и за это время научиться «мыловаренному делу» настолько, чтобы он остался доволен. Я снова обратился в ту же шведскую фирму и, хотя меня встретили еще холоднее, чем прежде, стал аккуратно ходить на фабрику. Полученные формулы и методы я старательно записывал в тетрадь, раздобыл книги по этому ремеслу и пытался их изучать.
С голландской вдовой фрау ван Тидеман, жившей в том же пансионе, мы тоже сблизились. Она давала мне читать детские романы, которые покупала для своего десятилетнего сына, жившего в школе-интернате, и спрашивала мое мнение. Иногда по вечерам после ужина она под каким-нибудь бессмысленным предлогом заходила ко мне в комнату, садилась надолго и болтала без умолку. При этом она многозначительно улыбалась, качала указательным пальцем — дескать, «знаю я вас!» — и жмурила глаза. Однажды после полудня она предложила вместе пойти прогуляться, а когда мы возвращались, уже под вечер, настояла, чтобы я зашел с ней в пивную. Незаметно для себя мы просидели там допоздна. С тех пор как я приехал сюда, я иногда пил пиво, но никогда не напивался так, как в тот вечер. Помню, в какой-то момент мне показалось, что весь зал начал кружиться у меня над головой, и я, потеряв сознание, повалился на колени фрау ван Тидеман. Очнувшись через некоторое время, я увидел, что добрая вдова вытирает мне лицо мокрым платком, который велела смочить официантам. Я сказал, что нужно немедленно идти домой. Женщина настояла на том, чтобы самой оплатить счет. Когда мы вышли, я заметил, что ее качает не меньше моего. Мы шли, опираясь друг на друга, задевая прохожих. Время приближалось к полуночи, улицы были не слишком многолюдны. В одном месте, когда мы переходили на другую сторону, произошел забавный случай: когда мы ступили на противоположный тротуар, фрау ван Тидеман зацепилась ногой за край; женщина была довольно полной и, пытаясь удержаться от падения, схватилась за меня, но, поскольку она была выше ростом, просто обняла меня за шею. Однако и после того, как равновесие восстановилось, она не отпускала меня, а сжимала все крепче. Не знаю уж, от опьянения или еще от чего, но я тоже забыл о своей застенчивости и крепко обнял ее в ответ. Внезапно я почувствовал на своем лице ее жадные губы — ей было лет тридцать пять. Дыхание ее было горячим, но это бурное проявление нежности разлилось во мне, как тяжелый, но приятный аромат. Несколько прохожих, смеясь, пожелали нам счастья. В этот момент мой взгляд упал на женщину, которая шла к нам из-под электрического фонаря шагах в десяти. Я почувствовал, что все мое тело начинает дрожать от необъяснимого волнения. Женщина, все еще обнимавшая меня, почувствовав это, еще больше распалилась и принялась осыпать мои волосы поцелуями. Но я уже пытался высвободиться и хотел посмотреть на приближавшуюся женщину. Это была она. Ее лицо, которое я увидел на одно мгновение, сверкнуло в моем затуманенном мозгу, как молния. Это была она — с бледным лицом, черными глазами и немного удлиненным носом, в шубке из дикой кошки, — та самая, с картины на выставке, «Мадонна в меховом манто». С ее обычным печальным и усталым выражением лица она шла, словно не замечая ничего вокруг. Увидев нас, она на секунду удивилась, и в этот миг наши взгляды встретились. Мне показалось, что в ее глазах промелькнуло что-то похожее на улыбку. Меня словно хлестнули кнутом по затылку. Я, несмотря на опьянение, отлично понимал, как ужасно, что она застала меня в таком виде, и что означала эта улыбка — ее первое суждение обо мне. Наконец я вырвался из объятий пожилой женщины. Я хотел тотчас же бежать и догнать «Мадонну в меховом манто». Не зная, что делать и что говорить, я добежал до угла. Минуты две я озирался по сторонам — никого не было. Фрау ван Тидеман снова подошла ко мне: «Что с тобой?» — спросила она. Взяв меня под руку, она потащила меня к дому. Дорогой она прижимала мою руку к своему телу, наклонялась к моему лицу. Ее горячее дыхание на этот раз стало казаться мне невыносимо тяжелым. И все же я не сопротивлялся. В жизни я никогда не привык никому сопротивляться. Единственное, что я умел, — это убегать, но и этого сейчас я не мог сделать. Женщина поймала бы меня через три шага. В то же время та недавняя встреча ошеломила меня. Опьянение проходило, я пытался мыслить связно и вспомнить глаза, которые несколько минут назад впились в меня и улыбнулись. Но все это теперь казалось мне галлюцинацией, жуткими картинами, порожденными моим воспаленным мозгом. Нет, я не видел ее. Я не мог встретиться с нею в такой ситуации. Все это — кошмар, вызванный тем, что рядом идущая женщина обнимала меня, целовала, дышала мне в лицо... Я хотел поскорее добраться до дому, рухнуть в постель, немедленно уснуть и избавиться от бессмысленных наваждений. Но женщина вовсе не собиралась меня отпускать. Чем ближе мы подходили к дому, тем более бурными становились ее движения: рука, подкрепленная неутоленной страстью, сжимала меня все сильнее.
На лестнице она снова набросилась мне на шею; я ловко вывернулся и взбежал наверх. Она, сотрясая лестницу своим грузным телом и тяжело дыша, бежала за мной. Когда я пытался вставить ключ в замочную скважину двери своей комнаты, в другом конце коридора появился бывший колониальный торговец герр Дёппке. Он шел медленно. Я понял, что он не ложился, дожидаясь нас, и глубоко вздохнул; все обитатели пансиона знали, что он питает нежные надежды на эту вдову — женщину довольно обеспеченную и находившуюся в самом расцвете женственности. Поговаривали даже, что и вдова не осталась совсем чужда этим искренним чувствам и имеет определенные планы привязать к себе мягкими узами этого старого холостяка, который, несмотря на возраст за пятьдесят, сохранил бодрость. Два приятеля, встретившись в коридоре, на мгновение замешкались. Я быстро вошел в комнату и запер дверь изнутри. Снаружи начался разговор шепотом и продолжался довольно долго. Судя по всему, на осторожные вопросы давались безобидные ответы, и эти объяснения производили смягчающее действие на уши, решившие поверить. Вскоре шаги и шепот удалились в другой конец коридора и затихли.
Я лег в постель и сразу уснул. Под утро мне снились тревожные сны: женщина в меховом манто являлась мне в разных обликах, своей ужасной, уничтожающей улыбкой причиняла мне муку. Я хотел что-то сказать ей, что-то объяснить, оправдаться, но не мог. Острое выражение ее черных глаз сковывало мои челюсти. Видя, что она осудила меня бесповоротным приговором, я корчился еще сильнее и впадал в глубокое отчаяние. Проснулся я еще до рассвета. Голова болела. Я зажег лампу и попытался читать. Строки расплывались перед глазами, а посреди белых страниц, в тумане возникали два черных глаза, которые молча и от души хохотали над моей жалкостью. Хотя я знал, что вчера вечером мне привиделся лишь призрак, я не мог успокоиться. Я встал, оделся и вышел на улицу. Было холодное, сырое берлинское утро. На улицах, кроме мальчиков-подмастерьев, развозивших по домам на маленьких тележках молоко, масло и маленькие хлебцы, никого не было. На углах несколько полицейских срывали со стен расклеенные за ночь революционные листовки. Я пошел вдоль канала к Тиргартену. По неподвижной воде скользили два лебедя, неподвижные, словно игрушки. В парке лужайки и скамейки были совершенно мокрые. На одной из скамеек лежали смятая газета — видно, на ней сидели — и несколько шпилек. Увидев их, я вспомнил вчерашнее. Наверное, и фрау ван Тидеман растеряла немало шпилек в пивной и по дороге, и теперь, возможно, она спала спокойным сном рядом с пожилым соседом по комнате герром Дёппке, не думая о том, что утром, до пробуждения прислуги, ей нужно будет встать и перейти в свою комнату.
На фабрику я пришел раньше обычного и очень сердечно поздоровался с привратником. Я твердо решил взяться за дело обеими руками и таким образом избавиться от тревожных наваждений, порожденных бездельем. Я делал длинные записи в тетради возле чанов с мылом, в которые добавляли розовое эссенциальное масло. Записал, какие заводы производили прессы для штамповки мыла. Я уже видел себя директором большой современной мыловарни, которую собирался построить в Хавране, и представлял, как мыло розового цвета, яйцевидной формы, с клеймом «Мехмет Раиф — Хавран», завернутое в мягкую ароматную бумагу, расходится по всей Турции.
К полудню я заметил, что тревога улеглась и жизнь начала казаться немного розовой. Я понимал, как глупо расстраиваю себя из-за пустяков, и видел причину в своей мечтательности, в привычке замыкаться в себе и предаваться мрачным мыслям. Но теперь я собирался измениться. Я собирался сократить и чтение, кроме книг по специальности. С какой стати такому сыну состоятельных родителей, как я, быть несчастным? Меня ждали отцовские оливковые рощи, две фабрики и мыловарня в Хавране. Я бы выкупил доли обеих сестер, вышедших замуж за богатых людей, и жил бы как уважаемый торговец в своем краю. Враг был изгнан с родины, национальная армия освободила Хавран. Отец в письмах распалялся и сыпал одну патриотическую фразу за другой. Даже мы здесь, в посольстве, устроили большое собрание и пережили возбуждение победы. Время от времени, отступая от своего обычного молчания, я, опираясь на то, что знал об анатолийской кампании, давал советы герру Дёппке и сидевшим вместе с ним безработным офицерам о том, как спасти Германию... Стало быть, нечего было и расстраиваться. Что мне какое-то бессмысленное — да пусть даже и исполненное смысла! — полотно, какой-то роман, основанный на вымышленных событиях? Нет, отныне я изменюсь окончательно...
И все же, когда наступил вечер и стемнело, на меня без всякой причины навалилась тоска. Чтобы не встречаться за ужином с фрау ван Тидеман, я решил поесть вне дома и выпил две двойных порции пива. Но, несмотря на все усилия, дневной оптимизм не возвращался. Казалось, что-то постоянно сжималось и давило вокруг сердца. Надеясь, что прогулка на свежем воздухе избавит меня от дурного настроения, я поспешно расплатился. На улице моросил мелкий дождь, небо было затянуто. На низких облаках у нас над головой можно было видеть красноватое отражение обильных городских огней. Я вышел на длинную широкую улицу, которую называли Курфюрстендамм. Здесь небо становилось совсем светлым, и даже капли дождя, падавшие с высоты в сотни метров, окрашивались в оранжевый цвет. По обе стороны тянулись казино, кинотеатры, театры. По тротуарам, несмотря на дождь, прохаживались люди, не обращая на него ни малейшего внимания. Я медленно брел, думая о разных бессвязных и бессмысленных вещах. Мне казалось, что я пытаюсь отогнать мысль, которая упорно лезла в голову. Я читал каждую вывеску, рассматривал каждую световую рекламу. Так я несколько раз прошелся взад и вперед по этой улице, тянущейся на километры. Потом свернул направо и пошел к Виттенбергской площади.
Здесь, на тротуарах перед большим магазином, который называли КаДеВе, прогуливались какие-то юноши в красных сапогах и с накрашенными, как у женщин, лицами, бросая на прохожих призывные взгляды. Я достал часы. Был уже одиннадцатый час. Значит, время так ушло вперед. Шаги мои вдруг ускорились; я направился к Ноллендорфской площади, которая была поблизости. На этот раз я отлично знал, куда иду. Вчера вечером я встретил «Мадонну в меховом манто» именно здесь и приблизительно в это же время. Площадь была пуста. Перед большим зданием театра в южной части прохаживался полицейский. Я вошел в улицу, выходившую на площадь, и дошел до того места, где мы прошлой ночью стояли, обнявшись с фрау ван Тидеман. Я устремил взгляд к электрическому фонарю впереди, словно человек, которого я искал, мог вдруг оттуда появиться. Я столько раз внушал себе, что то, что я видел вчера вечером, было галлюцинацией, наваждением пьяного мозга, — и вот теперь я стоял здесь и ждал ее, ту женщину, а может быть, тот призрак. От здания, которое я построил за день, не осталось и следа. Я снова был, как прежде, далек от мира и словно игрушка собственных представлений и внутреннего мира.
В этот самый миг я увидел человека, который пересекал площадь и направлялся к моей улице. Я спрятался в дверном проеме одного из домов и стал ждать. Высунув голову, я узнал женщину в меховом манто — она приближалась короткими, твердыми шагами. На этот раз ошибиться было невозможно. Я не был пьян. Сухой стук ее каблуков, отражаясь, отдавался от домов по обе стороны пустынной улицы. Сердце мое заныло, словно сжалось, и начало биться с ужасающей скоростью. Шаги приблизились совсем. Повернувшись спиной к улице, я возился с дверью, делая вид, что собираюсь открыть ее и войти, и наклонился. Когда шаги поравнялись со мной, я напряг все силы, чтобы не упасть и не вскрикнуть, и ухватился за стену рядом. Женщина пошла дальше. Я вышел из своего укрытия и, боясь снова потерять ее из виду, стал преследовать ее на очень близком расстоянии. Лица ее я не видел. Я, так боявшийся столкнуться с ней, теперь шел в пяти-шести шагах позади нее. Но ведь если я боялся, что она меня заметит, и искал, где спрятаться, зачем я пришел сюда и ждал ее? Зачем я иду за ней? А точно ли это она? С чего я взял, что женщина, прошедшая по какой-то улице в какой-то час ночи, на следующий вечер обязательно пройдет там же? Я был не в состоянии ответить на все эти вопросы. Я шел за ней с неослабевающим сердцебиением и волновался еще сильнее при мысли, что она может вдруг обернуться и увидеть меня... Опустив голову, не видя ничего, кроме асфальтового тротуара, я шел, следуя за звуком шагов. Внезапно шаги затихли. Я замер на месте. Опустив голову еще ниже, я ждал, как осужденный. Она не сказала ни слова. Только через несколько секунд я заметил, что место, где я нахожусь, освещено ярче других участков улицы.
Я медленно поднял глаза: никакой женщины не было. В нескольких шагах впереди находилось довольно известное кабаре, дверь которого была освещена электричеством. Над улицей выступала огромная вывеска, на которой синими лампочками было написано слово «Атлантик», которое то загоралось, то гасло, а под текстом были изображения, похожие на морские волны, тоже из лампочек. У двери стоял мужчина в расшитой золотом одежде, в красной фуражке, ростом около двух метров; он поклонился и пригласил меня войти. На лице его была очень многозначительная улыбка. В голове у меня мелькнула мысль: возможно, эта женщина — постоянная посетительница этого заведения. То, что она приходила каждый вечер в одно и то же время, говорило об этом. Я глубоко, с облегчением вздохнул, снял пальто и вошел в зал.
Внутри было многолюдно. В центре, в углублении, находилась круглая танцевальная площадка, напротив — оркестр, по краям — высокие, укромные ложи. Шторы на большей их половине были опущены; пары внутри время от времени выходили танцевать, а потом снова возвращались в свои ложи и задергивали шторы. Я нашел одну ложу, которую, судя по всему, еще никто не занял, и сел. Заказал пиво. Сердцебиение прошло. Я огляделся вокруг неторопливым взглядом. Я надеялся найти ее, женщину в меховом манто, человека, который не давал мне спать уже несколько недель, за одним из этих столиков, в компании какого-нибудь пожилого или молодого повесы, и, увидев, как она, эта женщина, которой я придавал такое большое значение и такой глубокий смысл, выставляет себя на продажу, навсегда избавиться от всех пустых грез. За столиками вокруг танцевальной площадки ее не было. Должно быть, она прошла в одну из лож. Я почувствовал горькую усмешку. Я злился на себя за то, что упорно смотрю на людей не такими, какие они есть. В двадцать четыре года я все еще не мог избавиться от детской наивности. Простая, даже, пожалуй, ничуть не красивая картина оставила во мне столь чрезмерные впечатления и породила столь большие надежды. На это бледное человеческое лицо я навесил столько смысла, что хватило бы на целые книги, и нашел в нем качества, которых на самом деле никогда не существовало.