Tellura
← Вернуться к роману

Глава 3

Глава 3 · 2457 слов · ~13 мин чтения

Больной:

— Присядьте-ка вот сюда, дорогой мой! — сказал он, указав на ножку кровати.

Я присел с краю. На спине у моего собеседника была женская вязаная кофта с продранными локтями, пестрая и вся в разноцветных пятнах. Головой он прислонился к белым металлическим прутьям кровати. Одежда висела с моей стороны, на спинке в ногах, — одна поверх другой.

Хозяин, заметив, что я оглядываю комнату, сказал:

— Я здесь сплю вместе с детьми... Они весь дом вверх дном переворачивают... Да и квартира маленькая, нам тесно...

— У вас большая семья?

— Ну, порядочно! Есть взрослая дочь, в лицее учится. И вот этот, которого вы видите... Потом свояченица с мужем и двое шуринов... Все вместе живем. У свояченицы тоже дети... Двое... Сами знаете, что такое квартирный вопрос в Анкаре. Разъехаться никак невозможно...

Тем временем снаружи то и дело звенел звонок, и по шуму и громким голосам было ясно, что кто-то из домашних вернулся. В какой-то момент дверь открылась. Вошла полноватая женщина лет сорока, с короткими волосами, падающими на уши и лицо. Она наклонилась к Раифу-эфенди и что-то прошептала. Тот, не ответив ей, указал на меня и представил:

— Сослуживец... — а потом повернулся к жене и сказал: — Возьми из кармана пиджака!

Женщина на этот раз заговорила громко, не наклоняясь к нему:

— Да я не за деньгами пришла, кто же пойдет... А ты никак не встанешь!

— Пошли Нуртен. Тут же три шага!

— Как это я пошлю маленькую девчонку в лавку ночью? В такой холод, да еще девочка... И потом, даже если я скажу, разве она меня послушает?

Раиф-эфенди задумался, помолчал. Потом, словно наконец найдя выход, покачал головой:

— Сходит, сходит! — и уставился в пол.

Когда женщина вышла, он повернулся ко мне:

— У нас и хлеб купить — целая проблема... Как заболеем, так и послать некого!

Я спросил, будто это входило в мои обязанности:

— Шурины у вас маленькие?

Он посмотрел на меня и не ответил. Даже по выражению лица можно было подумать, что он вовсе не слышал вопроса. Но через несколько минут сказал:

— Нет, не маленькие! — И добавил: — Оба работают. Они такие же служащие, как мы. Шурин их пристроил, он в Министерстве экономики. Учиться-то они не учились, у них даже аттестата о среднем образовании нет! — Потом вдруг оборвал себя и спросил: — Вы что-нибудь принесли для перевода?

— Да... Нужно к завтрашнему утру. Утром за ним пришлют рассыльного.

Он взял бумаги и положил рядом с собой.

— Я и о вашей болезни беспокоился.

— Благодарю вас... Затянулось. Не решаюсь встать.

В его взгляде было странное любопытство. Он словно проверял, искренен ли мой интерес. Я готов был сделать что угодно, чтобы убедить его, но глаза, в которых я впервые заметил какое-то волнение, быстро вернули себе прежнюю безучастность и ту вечную пустую улыбку.

Я вздохнул и поднялся. Он вдруг выпрямился и взял меня за руку:

— Спасибо за визит, сынок! — сказал он. В голосе его звучало тепло. Похоже, он почувствовал, что у меня на душе.

И впрямь, после этого дня между мной и Раифом-эфенди возникла близость. Не скажу, что его отношение ко мне изменилось. Мне бы и в голову не пришло утверждать, будто он стал со мной откровенен или доверителен. Он оставался все тем же замкнутым, молчаливым человеком. Правда, иногда вечерами мы выходили из управления вместе и шли до его дома, а то и заходили внутрь и пили по чашке кофе в гостиной с красной мебелью. Но в такие минуты он либо молчал, либо говорил о пустяках: о дороговизне в Анкаре, о разбитых тротуарах в квартале Исметпаша. О доме, о жене и детях рассказывал редко. Разве что иногда говорил: «Наша дочь опять двойку по математике получила», — и тут же менял тему. Я тоже не решался расспрашивать. Те члены семьи, с которыми я столкнулся в первый вечер, когда пришел его навестить, не произвели на меня хорошего впечатления.

Выходя от больного и проходя через прихожую, я увидел двух парней и девушку лет пятнадцати-шестнадцати, усевшихся вокруг большого стола посередине. Они жались друг к другу и, не дожидаясь, пока я повернусь спиной, начали перешептываться и смеяться. Я знал, что во мне нет ничего смешного. Но эти люди, как и всякая пустая молодежь, считали признаком превосходства — смеяться в лицо первому встречному. Даже маленькая Нуртен изо всех сил старалась подражать старшей сестре и дядьям. Впоследствии я замечал то же самое каждый раз, когда приходил в этот дом. Я сам был тогда молод, мне еще не исполнилось двадцати пяти, но меня удивляла эта странная привычка, которую я замечал у многих молодых людей: считать человека, которого видят впервые в жизни, чем-то необыкновенно забавным. Я понимал, что и Раифу-эфенди в этой семье не очень-то сладко, что он выглядит лишним и ненужным среди этого шумного люда.

Впоследствии, когда я стал бывать в этом доме часто, я перезнакомился со всеми детьми. Они оказались совсем не плохими людьми. Просто пустыми, до звона пустыми существами. Отсюда и проистекали все их бестактности. Перед лицом этой зияющей внутренней пустоты они могли удовлетворить себя и ощутить собственную значимость, лишь унижая и высмеивая других людей, насмехаясь над ними. Я прислушивался к их разговорам. Ведат и Джихад, два самых мелких чиновника Министерства экономики, только и делали, что злословили о сослуживцах, а старшая дочь Раифа-эфенди, Неджля, — о школьных подругах; они подмечали друг у друга странности в одежде и поведении, которые сами же и повторяли, и хохотали до упаду.

— А что это было за платье на Муалле на свадьбе? Хи-хи-хи!

— Ты бы видел, как она отшила нашего Орхана! Ха-ха-ха!

Ферхунде-ханым, свояченица Раифа-эфенди, умудрялась думать только о том, как бы поскорее спихнуть своих двух малышей трех и четырех лет на сестру, надеть шелковое платье, наскоро накраситься и убежать гулять. Я видел ее всего несколько раз — она вертелась перед зеркалом в буфете, пытаясь уложить крашеные гофрированные волосы под шляпку с вуалью. Хотя она была еще довольно молода, лет тридцати, уголки глаз и губ покрывала густая сетка морщин. Голубые, как бусинки, глаза не задерживались ни на чем дольше секунды и отражали лишь бессмысленную тоску, которой она была обречена с самого рождения. На детей, вечно неряшливых, с грязными лицами и руками, с бледной кожей, она злилась, как на два наказания, насланных каким-то непонятным проклятым врагом; когда она наряжалась, чтобы выйти на улицу, то не знала, как отогнать их от себя, потому что они пачкали ей платье грязными руками.

А муж Ферхунде-ханым, Нуреттин-бей, один из начальников отделов Министерства экономики, был еще одним Хамди — только другого сорта. Ему было тридцать — тридцать два года, русые волнистые волосы он тщательно зачесывал назад и взбивал, как подмастерья парикмахера; даже сказав «Как поживаете?», он поджимал губы и слегка кивал, словно изрек великую мудрость. Разговаривая, он глядел собеседнику прямо в лицо неподвижными глазами, и в этих глазах блуждала улыбка, говорившая: «Эх, братец, да разве то, что ты говоришь, — слова? Что ты вообще понимаешь?»

Окончив ремесленное училище, его почему-то отправили в Италию изучать кожевенное дело, но там он выучил разве что немного языка и научился держаться с важным видом. Впрочем, для успеха в жизни у него были немалые достоинства. Во-первых, он с великой уверенностью считал себя достойным самых высоких постов и, рассуждая обо всем на свете, знал он в том толк или нет, и неизменно презирая всех вокруг, убеждал окружающих в своей значимости. (Думаю, что эту болезнь — презрение ко всем — они подхватили именно от этого зятя, которым все в доме так восхищались.) А кроме того, он очень следил за своей внешностью: брился каждый день, под строгим надзором заставлял утюжить поношенные брюки, мог пожертвовать целую субботу, обходя магазин за магазином в поисках самых модных ботинок и самых фантазийных носков. Более того, как я узнал позже, его собственного жалованья хватало только на одежду ему и жене, а из тридцати пяти лир, которые получал каждый из двух шуринов, толку не было никакого, так что все расходы по дому ложились на тощее жалованье нашего Раифа-эфенди. И несмотря на это, в доме все, кроме бедного старика, делали что хотели. Михриве-ханым, жена Раифа-эфенди, в сорок лет уже состарившаяся, с обрюзгшим телом и отвисшей до пояса грудью, которая странным образом сочеталась с ожирением, проводила целые дни на кухне, а в свободное время штопала горы детских носков и нянчилась с неугомонными «сорванцами» сестры — но все равно никак не могла угодить домашним. Никто не спрашивал, как ведется хозяйство, все только выражали недовольство: считая себя достойными гораздо более высокого уровня жизни, они кривили нос, неодобрительно поджимали губы и находили новые поводы для ссор. Когда Нуреттин-бей говорил: «Да что это такое, Господи?» — казалось, он хотел сказать: «Куда, ради Бога, деваются сотни лир, которые я даю?» А шурины, которые носили галстуки по семь лир, без малейшего стеснения требовали: «Я это есть не буду, свари мне яйцо» или «Я не наелся, поджарь мне колбасы!» — и гоняли старшую сестру Михриве из-за стола на кухню, а потом, когда как-нибудь вечером требовалось одиннадцать курушей на хлеб, жалели вынуть их из собственного кармана и будили Раифа-эфенди, который лежал больной в своей комнате, и, мало того, еще и возмущались, почему он до сих пор не выздоровел и сам не сходит в лавку.

Если в невидных глазу частях дома царил беспорядок, то в прихожей и гостиной порядок до некоторой степени поддерживался стараниями Неджли. Но и остальные сочли за благо надеть на лицо своего дома такую маску перед знакомыми, с которыми общались.

Ради этого они даже сами участвовали в расходах: годами выплачивали рассрочку мебельным магазинам, терпели немалые лишения. Зато теперь красные бархатные гарнитуры заставляли гостей одобрительно кивать, а двенадцатиламповое радио могло оглушить всю улицу. А золотистый хрустальный набор для напитков, выставленный в застекленном буфете, ничуть не ронял Нуреттина-бея в глазах приятелей, которых он частенько приводил и вместе с ними пил ракы.

Раиф-эфенди тащил на себе все это бремя, однако в доме его как будто и не было — настолько же, насколько и было. Никто — от мала до велика — словно не замечал его. С ним говорили только о повседневных нуждах и денежных вопросах; да и это чаще предпочитали улаживать через Михриве-ханым. Словно бездушный механизм: утром его выпускали с поручениями, вечером он возвращался с полными руками. Пять лет назад, когда Нуреттин-бей ухаживал за Ферхунде-ханым, он не отставал от Раифа-эфенди, разыгрывал перед ним разные роли, чтобы понравиться, и после помолвки не забывал приносить будущему шурину что-нибудь приятное при каждом визите; но теперь он, казалось, тяготился тем, что живет в одном доме с таким ничтожным человеком. Все они злились, почему он не зарабатывает больше, почему не обеспечивает более роскошную жизнь, но в то же время были уверены, что он — ноль, пустое место, никчемный и ничтожный. Даже Неджля, казавшаяся довольно разумной, и маленькая Нуртен, еще ходившая в школу, вероятно, под влиянием зятя, тетки и дядей, поддались общему настрою по отношению к отцу. В их любви к нему чувствовалась поспешность, словно они отбывали повинность; в их беспокойстве о его болезни — какая-то поддельная жалость, какую проявляют к нищему. Только жена, Михриве-ханым, за долгие годы словно немного отупела от бесконечных забот и нужды, но все же, как могла, заботилась о муже, старалась, чтобы собственные дети его не унижали и не третировали.

Когда за ужином бывал гость, она, чтобы не допустить, чтобы братья или Нуреттин-бей громко приказывали: «Пусть зять сходит и принесет!» — уводила мужа в спальню и ласковым голосом говорила: «Давай-ка сходи в лавку, купи восемь яиц и бутылку ракы. Не будем же мы их из-за стола поднимать!» — но уже и сама не задумывалась, почему они с мужем не садятся за эти столы, а если раз в сто лет и садились, то почему их встречали неловкими взглядами, словно они проявили неуважение к остальным, — может, она этого даже не замечала.

И Раиф-эфенди относился к жене с какой-то странной нежностью. Казалось, он искренне жалел эту женщину, которая месяцами не имела времени надеть ничего, кроме кухонного платья. Время от времени он спрашивал:

— Как ты, жена, сегодня очень устала? — а иногда усаживал ее напротив и говорил о переходе детей в следующий класс, о предстоящих праздничных расходах.

Но признаков духовной близости с остальными членами семьи не было заметно. Иногда он впивался взглядом в старшую дочь, словно ожидая от нее чего-то — теплого, сладкого. Но эти мгновения быстро проходили: какая-нибудь бессмысленная гримаса или неуместный смех девочки вдруг обнажали пропасть между ними.

Я много думал обо всем этом — о поведении Раифа-эфенди. Такой человек — какой человек, я и сам не знал, но был уверен, что он не таков, каким кажется, — да, такой человек не мог добровольно избегать самых близких людей. Все дело было в том, что окружающие его не знали, а сам он был не из тех, кто станет предпринимать что-либо, чтобы его узнали. После этого пробить этот лед, устранить ту чудовищную отчужденность, которую эти люди испытывали друг к другу, было уже невозможно. Люди, зная, как трудно узнать друг друга, предпочитают не браться за эту утомительную работу, а бродить ощупью, как слепые, и узнавать о существовании друг друга, лишь столкнувшись лбами.

Только, как я уже говорил, Раиф-эфенди, казалось, чего-то ждал от своей старшей дочери, от Неджли. Хотя эта девушка подражала своей накрашенной тетке в движениях лица, в жестах рта и рук, и всю свою духовную силу черпала из наглости зятя, все же были признаки, позволявшие предположить, что под этой толстой внешней коркой в ней осталось что-то от настоящего человека. Когда она бранила младшую сестру Нуртен, которая старалась довести свою наглость по отношению к отцу до оскорбления, в ее голосе иногда слышалось искреннее возмущение; а когда за столом или в комнате говорили о Раифе-эфенди с чрезмерным пренебрежением, она могла хлопнуть дверью и выйти. Но эти проявления были лишь редкими всплесками той человечности, что таилась в ней, — попытками вздохнуть; а фальшивая личность, которую среда терпеливо выстраивала годами, была слишком сильна, чтобы позволить истинной сущности поднять голову.

Но, возможно, из-за юношеской нетерпимости меня злило это почти пугающее молчание Раифа-эфенди. В управлении ли, дома ли — он не только терпел, что люди, совершенно чуждые ему по духу, не считают его за человека, но даже находил в этом своего рода справедливость. Я знал, что люди, которых окружающие не понимают и о которых всегда судят превратно, со временем начинают испытывать от своего одиночества гордость и горькое удовольствие, но я никак не мог представить, чтобы они считали такое поведение окружающих оправданным.

При многих случаях я замечал, что он не был человеком с притуплёнными чувствами. Напротив, он был очень обидчивым, необычайно проницательным и внимательным. Ничто не ускользало от его глаз, которые, казалось, смотрели только в пол. Однажды он услышал, как его дочери за дверью тихо спорят: «Ты свари!» — по поводу того, кому варить мне кофе; он ничего не сказал, но через десять дней, когда я пришел к ним во второй раз, он сразу крикнул в дверь:

Комментарии