«Кофе не варите, он его не пьёт!» — сказала она.
То, что она сделала меня своим поверенным в этом поступке, предпринятом, чтобы не видеть повторения тягостного для неё события, заставило меня привязаться к ней ещё сильнее.
Мы всё ещё не обменялись ни словом. Но теперь я этому уже не удивлялся. Разве его молчаливая, беззвучная жизнь, его терпение, его взгляд на людские слабости — с жалостью, а на их наглость — с насмешкой, не были достаточно красноречивы? Разве, когда мы шли вместе, я не чувствовал всем своим существом, что рядом со мной идёт человек? В те минуты я понимал, почему для того, чтобы люди искали друг друга, находили и заглядывали друг другу в душу, разговор вовсе не обязателен, и почему некоторые поэты постоянно ищут спутника, с которым можно идти молча, созерцая красоту природы. Я был уверен, что от этого человека, шагавшего рядом молча, работавшего передо мной без единого звука, я узнал гораздо больше, чем мог бы узнать от того, кто учил бы меня годами, хотя и не отдавал себе отчёта, чему именно я у него научился.
Я чувствовал, что он тоже доволен мной. От того робкого и застенчивого вида, который он показывал каждому, а в первое время и мне, не осталось и следа. Только иногда он вдруг становился диким, глаза его теряли всякое выражение, сужались, и, когда к нему обращались, он отвечал тихим, но таким голосом, который пресекал любую попытку сближения. В такие минуты он пренебрегал и переводами, часто оставлял перо в стороне и часами смотрел на лежащие перед ним бумаги. Я чувствовал, что он ушёл сейчас за все расстояния и времена и никого туда не пустит, и не пытался приблизиться. Только тревога охватывала меня: я заметил, что болезни Раифа-эфенди, по странному совпадению, чаще всего следовали именно за такими днями. Причину этого я узнал очень скоро, но очень печальным образом. Впрочем, я расскажу всё по порядку.
Однажды, в середине февраля, Раиф-эфенди снова не пришёл в контору. Вечером, когда я зашёл к нему домой, дверь открыла его жена, Михрие ханым.
— Входите, это вы? — сказала она. — Он только что уснул... Если хотите, я разбужу его!
— Нет! Не беспокойте... Как он? — спросил я.
Женщина провела меня в гостиную: — У него жар. На этот раз он ещё и на боли жалуется! — Потом добавила жалобным голосом: — Ах, сынок, он за собой совсем не следит... Не ребёнок ведь... На пустом месте у него вдруг нервы сдают... Не знаю, что с ним делается... Сядет, слова с человеком не скажет... Уйдёт в себя... А потом, вот, валится в постель...
В это время из соседней комнаты послышался голос Раифа-эфенди. Женщина быстро побежала туда. Я был поражён. Можно ли было представить, что этот человек, так тщательно следивший за своим здоровьем, кутавшийся в шерстяные фуфайки и шарфы и не умевший себя уберечь, способен на какую-нибудь неосторожность?
Михрие ханым вернулась: — Он проснулся, когда постучали. Входите! — сказала она.
На этот раз я застал Раифа-эфенди в довольно плохом состоянии. Он был очень бледен, дыхание учащённое. Его обычная детская улыбка показалась мне теперь скорее гримасой, утомляющей мышцы лица. Глаза, казалось, ушли ещё глубже под стёклами очков.
— Что с вами опять, Раиф-бей? Выздоравливайте! — сказал я. — Спасибо!
В голосе слышалась лёгкая хрипота. Когда он кашлял, грудь сильно сотрясалась и слышалось клокотание.
Чтобы поскорее удовлетворить своё любопытство, я спросил: — Как вы простудились? Должно быть, простуда!...
Он долго смотрел на белое покрывало постели. Маленькая железная печка, стоявшая между белыми кроватями детей и жены, натопила комнату слишком жарко. Несмотря на это, он, казалось, зяб. Натянув одеяло до самого подбородка, он сказал: — Да, я, кажется, простудился! Вчера вечером после ужина я ненадолго выходил... — Вы куда-то ходили? — Нет... Просто захотелось немного пройтись... Откуда мне знать... Мне, наверно, стало скучно...
Меня удивило, что он говорит, будто ему что-то наскучило. — Я немного переходил... Дошел до Сельскохозяйственных институтов... Спустился к подножию Кечиоренского подъема... Не знаю, быстро ли я шёл... Мне стало жарко... Я расстегнулся... А ветер был... Ещё снег покрапывал... Должно быть, я замёрз...
Ночью, в снег и ветер, на пустынных дорогах, ходить часами с расстегнутой грудью — этого от Раифа-эфенди нельзя было ожидать. — Что-то вас расстроило? — спросил я. Он ответил с тревогой: — Да нет, дорогой... Бывает иногда... Мне хочется ночью одному побродить. Кто знает, не шум ли дома меня раздражает?... Потом, словно испугавшись, что сказал лишнее, быстро добавил: — Человек, когда стареет, наверное, таким становится! Что поделаешь с женой и детьми!
Снаружи снова начался шум, громкие разговоры. Вернувшаяся из школы старшая дочь вошла, поцеловала отца в щёки: — Как ты, папочка? Потом повернулась ко мне и пожала руку: — Скажите, он всё время так... Иногда ему взбредёт в голову: «Я пойду немного в кофейню!» — скажет, а потом, простудится ли он там или по дороге, неизвестно, и заболеет... Сколько раз уже так было... Не знаю, что там в этой кофейне!
Скинув пальто и бросив его на стул, она сразу вышла. Похоже, она привыкла к таким выходкам Раифа-эфенди и не придавала им большого значения.
Я посмотрел на лицо больного. Он тоже устремил на меня глаза, и в них не было ни объяснения, ни удивления. Меня мучило любопытство не столько из-за того, зачем он солгал домочадцам, сколько из-за того, зачем он сказал правду мне, и я даже испытывал от этого некоторую гордость: гордость оттого, что я ближе к человеку, чем остальные.
Выходя на улицу и направляясь домой, я погрузился в размышления. А не был ли Раиф-эфенди на самом деле простым и внутренне совершенно пустым человеком? Было несомненно, что у него не было никакой цели в жизни, никакой страсти, что он не проявлял интереса даже к самым близким людям... В таком случае, чего он хотел?.. Что гнало его ночью на улицы — не эта ли пустота внутри, не эта ли бесцельность его жизни?
Тут я заметил, что подошёл к своей гостинице. Здесь я жил вместе с приятелем в комнате, где с трудом помещались две кровати. Было уже за восемь. Есть мне не хотелось, и я подумал было подняться к себе и почитать, но сразу отказался от этой мысли: в это время граммофон в кофейне под гостиницей завывал во всю мощь, а сирийская артистка из варьете, жившая в соседней комнате, собираясь на работу, распевала самые визгливые арабские песни. Я повернул назад и пошёл по грязному асфальту в сторону Кечиорена. Сначала по обеим сторонам дороги тянулись автомобильные мастерские и низкие, убогие кофейни. Потом справа начались дома, карабкающиеся вверх по склону, а слева, в низине, — сады с облетевшими деревьями. Я поднял воротник. Ду́л сильный, влажный ветер. Внутри меня была чудовищная жажда идти и бежать, какую я испытывал только в пьяном виде. Мне казалось, что я могу идти часами, днями. Забыв смотреть по сторонам, я прошёл уже немало. Ветер усилился настолько, что словно кто-то толкал меня в грудь, и мне доставляло удовольствие бороться с этой силой и продвигаться вперёд.
Вдруг я задумался: зачем я пришёл сюда?.. Ни зачем... Никакой причины... Я шёл, не принимая решения. Деревья по обеим сторонам дороги стонали от ветра, а по небу с огромной скоростью неслись облака. Чёрные скалистые холмы впереди были ещё немного освещены, и облака, скользя по ним, словно оставляли на них частицу себя. Я шёл, закрыв глаза, вдыхая влажный воздух. Вопрос, который я выбросил из головы, возник снова: зачем я пришёл сюда?.. Ветер был очень похож на вчерашний; может быть, скоро начнётся снег... Вчера вечером здесь шёл другой человек, в запотевших очках, со шляпой в руке, с распахнутой грудью, почти бегом... Ветер забирался в его короткие редкие волосы и, кто знает, приносил прохладу его горячей голове. Что было в этой голове? Зачем эта голова притащила сюда это больное, старое тело? Я пытался представить, как шёл Раиф-эфенди в той тёмной и холодной ночи, какое выражение было на его лице. Теперь я понял, зачем пришёл сюда: мне казалось, что здесь я лучше пойму его и то, что творится у него в голове. Но вот я не видел ничего, кроме ветра, норовящего сорвать шляпу, гудящих деревьев и облаков, принимавших разные формы, пока они неслись мимо. Жить там, где живёт он, не значит жить, как он… Чтобы так думать, надо быть наивным и таким же недалёким, как я.
Я быстро вернулся в гостиницу. Грамофон в кофейне и пение сириянки смолкли. Мой приятель лежал на кровати и читал книгу. Он покосился на меня: — Что, с гулянки идёшь? — спросил он.
Как хорошо люди понимают друг друга... А я вот со своим состоянием собирался анализировать душу другого человека, видеть его простую или сложную душу. Даже самый простой, самый жалкий, даже самый глупый человек обладает такой страшной и сложной душой, что способен повергать в изумление!... Почему мы так избегаем понимать это и считаем существо, называемое человеком, одним из самых лёгких для понимания и суждения? Почему, избегая высказываться о качествах сыра, который мы видим впервые, мы, встретив человека в первый раз, выносим о нём окончательное решение и с лёгким сердцем идём дальше?
Я долго не мог уснуть. Раиф-эфенди лежал на своей белой постели, в жару, вдыхая воздух комнаты, пропитанный запахом юных тел дочерей и усталых членов жены. Глаза его были закрыты, и душа его, кто знает, где-где бродила?..
На этот раз болезнь Раифа-эфенди затянулась. Она не походила на обычную простуду, как всегда. Старый доктор, которого привёл Нуреттин-бей, прописал горчичники и выписал лекарство от кашля. Я заходил раз в два-три вечера и каждый раз находил его всё более ослабевшим. Но сам он, казалось, не особенно беспокоился и не придавал значения своей болезни. Может быть, он опасался встревожить домашних. Поведение Михрие ханым и Неджли действительно могло внушить тревогу. Женщина, казавшаяся забывшей за долгие годы работы даже думать, в полной растерянности входила и выходила из комнаты больного, роняла полотенца или тарелку, ставя ему горчичники, вечно что-то забывала то внутри, то снаружи и без конца искала. Я до сих пор вижу, как она в стоптанных тапочках на босу ногу мечется из угла в угол, и до сих пор чувствую на себе её взгляд, который она останавливала на каждом встречном, словно ища помощи. Неджля, хотя и не была так растеряна, как мать, тоже была очень огорчена. В последние дни она не ходила в школу и оставалась с отцом. Когда я заходил проведать больного по вечерам, я замечал по её покрасневшим и припухшим глазам, что она незадолго до этого плакала. Но всё это, казалось, только сильнее раздражало Раифа-эфенди. В минуты, когда мы оставались одни, он жаловался на это и даже однажды проворчал: — Эй, что это с ними? Я что, умираю? — сказал он. — Ну умру — что из того? Им-то что? Я для них кто?... — потом, с ещё более горькой и безжалостной интонацией, добавил: — Я для них ничто... Ничем и не был... Годы жили под одной крышей... Им и в голову не пришло поинтересоваться, что это за человек... А теперь боятся, что я уйду...
— Помилуйте, Раиф-бей, — сказал я. — Что за речи такие... Хотя они и суетятся немного, но не стоит так истолковывать... Ваша жена и дочь! — Да, жена и дочь... Но только и всего...
Он отвернул голову в сторону. Я не понял ни слова из его последних слов и побоялся спрашивать ещё что-нибудь.
Чтобы успокоить домашних, Нуреттин-бей привёз терапевта. Этот человек после долгого осмотра сказал, что болезнь — воспаление лёгких, и, увидев растерянность окружающих, добавил: — Да нет, дорогой, не так страшно... Слава Богу, организм крепкий, сердце здоровое, выкарабкается. Только соблюдать осторожность... Не простужать. А лучше бы положить его в больницу!
Услышав слово «больница», Михрие ханым совсем пала духом. Она плюхнулась на один из стульев в прихожей и начала громко плакать. Нуреттин-бей, сморщившись, будто задели его честь, сказал: — Какая больница? — сказал он. — Дома за ним, во всяком случае, уход будет лучше, чем в больнице!
Врач, пожав плечами, ушёл.
Сначала Раиф-эфенди хотел лечь в больницу: «Там я хоть отдохну от всех!» — говорил он. По всему было видно, что он хочет остаться один, но, видя, как решительно домашние отвергают это, он тоже замолчал. С безнадёжной улыбкой на лице он пробормотал: «Меня и там не оставят в покое...»
Однажды, я до сих пор помню, это был вечер пятницы, я сидел на стуле у изголовья Раифа-эфенди и молча смотрел, как его грудь с хрипом вздымается при дыхании. В комнате больше никого не было. Большие карманные часы, стоявшие на тумбочке рядом с ним, среди пузырьков с лекарствами, наполняли комнату металлическим звуком. Больной открыл глубоко запавшие глаза: — Сегодня мне немного лучше, — сказал он. — Конечно... Не может же так продолжаться вечно... Тогда он спросил с почти обиженной интонацией: — Да, но сколько это ещё будет продолжаться?... Я понял истинный смысл его вопроса и пришёл в ужас. Усталость в его голосе говорила о том, что он имел в виду. — Что с вами, Раиф-бей? — сказал я. Он устремил взгляд мне в глаза и настойчиво спросил: — Да, но зачем? Разве недостаточно уже?... В это время вошла Михрие ханым. Она приблизилась ко мне и сказала: — Сегодня ему получше! Слава Богу, теперь и это переживёт! Потом повернулась к мужу: — В воскресенье будем стирать бельё... Пусть барин принесёт твоё полотенце! Раиф-эфенди кивнул в знак согласия. Женщина поискала что-то в шкафу, взяла и снова вышла. Небольшое улучшение в состоянии больного унесло всю её тревогу и волнение. Теперь её голова, как и прежде, была занята домашними заботами, стряпнёй и стиркой. Как все простые люди, она быстро переходила от горя к радости, от волнения к спокойствию и, как все женщины, быстро всё забывала. В глазах Раифа-эфенди была глубокая, печальная улыбка. Он указал головой на свой пиджак, висевший на спинке кровати: — Там, в правом кармане, будет ключ, возьми его, открой верхний ящик моего стола. Принеси то полотенце, что просила хозяйка. Беспокою тебя, но... — Я принесу завтра вечером. Он долго молчал, уставившись в потолок. Вдруг повернул ко мне голову: — Принеси всё, что есть в том ящике! — сказал он. — Всё, что есть... Наша хозяйка, кажется, догадалась, что я больше не смогу ходить в контору... Наше путешествие теперь уже в другую сторону... Голова снова упала на подушку.
На следующий день, перед тем как уйти из конторы, я подошёл к столу Раифа-эфенди. С правой стороны было три ящика, расположенных один над другим. Сначала я открыл нижние: один был совершенно пуст, в другом лежали какие-то бумаги и черновики переводов. Когда я вставлял ключ в верхний ящик, меня пробрала дрожь: я заметил, что стою на том месте, где Раиф-эфенди просидел долгие годы, и повторяю движение, которое он проделывал по нескольку раз в день. Я поспешно выдвинул ящик. Он был почти пуст. Только в углу лежали довольно грязное полотенце, кусок мыла, завёрнутый в газету, алюминиевая миска, вилка и складной ножик с надписью «Зингер». Я быстро завернул всё это в бумагу. Задвинул ящик на место и встал, но мне пришло в голову, что в глубине могло что-то остаться, и я снова выдвинул ящик и пошарил рукой. Действительно, в самом дне лежало что-то вроде тетради. Я взял и её, положил к остальным вещам и выскочил из комнаты. Пока я находился в комнате, меня не покидала мысль, что Раиф-эфенди, возможно, больше никогда не сядет на этот стул и не откроет этот ящик.
Дома я снова застал большую суету. Дверь открыла Неджля и, увидев меня, покачала головой: «Не спрашивайте, не спрашивайте!» Я стал уже почти членом семьи, и домашние не считали меня чужим. Девушка сказала: — Отцу снова стало хуже! Сегодня дважды ему становилось плохо. Мы очень испугались. Дядя привёл врача, он сейчас у него... Делает укол... — И тут же скрылась в комнате больного.