Tellura
← Вернуться к роману

Глава 17

Глава 17 · 2541 слов · ~13 мин чтения

Но почему же, при всей тонкости этих размышлений, я никак не мог приноровиться к обстоятельствам? Почему я так страшился ступить на любую новую дорогу, открывавшуюся в жизни, и встречал каждого приближающегося человека с тревогой, словно он явился причинить мне зло? Иногда я на время забывал себя, находил в другом человеке нечто близкое. Но тут же являл себя тот ужасный приговор, что прочно засел в моей голове, и призывал меня к истине: «Не забывай, не забывай, что она была ближе к тебе… И несмотря на это, поступила так…» Стоило мне заметить, что кто-то приблизился ко мне на шаг, и предаться надеждам, я тут же брал себя в руки: «Нет, нет, она приблизилась ко мне гораздо больше… Между нами не осталось и расстояния… Но вот чем всё кончилось!» — говорил я. Не верить, не мочь поверить… Как это ужасно — я чувствовал каждый день, каждый час. Все мои попытки избавиться от этого чувства оказались тщетны… Я женился… Уже в тот день я понял, что моя жена дальше от меня, чем кто-либо другой. У меня родились дети… Я любил их, но зная, что они никогда не смогут вернуть мне то, что я потерял в жизни…

Работа никогда меня не интересовала. Я работал как машина, не понимая, что делаю. Меня сознательно обманывали, и я находил в этом своего рода удовольствие. Зятья считали меня дураком, и я не обращал внимания. Мои долги, проценты по ним и расходы на женитьбу поглотили то немногое имущество, что у меня оставалось. Оливковые рощи не приносили дохода. Те, у кого были деньги, привыкли скупать брошенное имущество за бесценок. Дерево, способное давать семь-восемь лир урожая в год, не находило покупателя и за пол-лиры за корень. Зятья, якобы желая выручить меня из трудного положения и не допустить распада семейного состояния, выплатили мои долги и забрали мои рощи… У меня не осталось ничего, кроме разрушенного дома в четырнадцать комнат и нескольких вещей. Отец моей жены был ещё жив и служил чиновником в Балыкесире; по его протекции я устроился служащим в одну компанию при губернском центре. Я проработал там долгие годы. Чем больше возрастало бремя семьи, тем слабее становилась моя связь с жизнью, а усилия, которые, казалось бы, должны были расти, исчезали вовсе. Тесть умер, и на моей шее остались свояченица и деверья. Сорока лир жалованья не хватало, чтобы прокормить всех. Дальний родственник жены помог мне устроиться в банк, где я работаю сейчас, в Анкаре. Он надеялся, что, зная языки, я, несмотря на свою нерешительность, быстро пойду в гору. Ничего подобного не случилось. Где бы я ни находился, для окружающих моё присутствие было равносильно отсутствию. Везде открывалось множество возможностей, множество людей давали мне мимолётные надежды излить ту любовь, которой, я знал, во мне было с избытком, и начать жить заново. Но я никак не мог избавиться от сомнения: «К чему? Если всё равно придется снова обманываться и снова терпеть разочарования, к чему?» — говорил я. Я верил только одному человеку на свете. Я верил так сильно, что обмануться в этой вере лишило меня способности верить вообще. Я не злился на неё. Я чувствовал, что не могу злиться, сердиться на неё, думать о ней плохо. Но однажды я был сломлен. Эта обида на самого близкого в жизни человека словно распространилась на всех людей; потому что она была для меня воплощением всего человечества. А потом, видя, что, несмотря на прошедшие годы, я всё ещё привязан к ней, я испытывал в душе ещё большее негодование. Она, должно быть, давно забыла меня. Кто знает, с кем она теперь живёт, с кем проводит время. По вечерам, слушая дома шум детей, шарканье тапочек жены, моющей посуду на кухне, звон тарелок и перебранку свояченицы с деверьями, я закрывал глаза и пытался представить, где сейчас находится Мария. Может быть, она снова с кем-то, кто ей под стать, разглядывает краснолистые деревья в Ботаническом саду или в сумрачном выставочном зале, при свете заходящего солнца, бьющем сквозь стёкла, созерцает бессмертные творения искусных кистей. Однажды вечером я зашёл по дороге домой в бакалейную лавку на углу, купил кое-что. Уже собираясь выйти, я услышал, как радио холостяка, снимавшего комнату в доме напротив, заиграло увертюру к опере Вебера «Оберон». Я чуть не выронил свёртки. Это была одна из тех немногих опер, на которые мы ходили вместе с Марией, и я знал, что у неё была особая любовь к Веберу; по дороге она всегда насвистывала его увертюру. Я почувствовал такую свежую тоску, словно расстался с ней только вчера. Боль от потери самой драгоценной вещи, состояния, любого мирского счастья со временем забывается. Только упущенные возможности никогда не уходят из памяти и при каждом воспоминании заставляют сердце ныть. Причина этому, должно быть, мысль: «Всё могло быть иначе!» — иначе человек всегда готов принять то, что считает неизбежным.

От жены, детей и вообще домочадцев я не видел особого внимания; но я знал, что и не имею права его ожидать. То чувство ненужности, которое я впервые испытал в тот странный рождественский день в Берлине, укоренилось во мне окончательно. Зачем я был нужен этим людям? Разве можно было терпеть меня только ради жалких грошей на хлеб? Люди нуждаются не в материальной помощи и деньгах друг друга, а в любви и внимании. Если этого нет, то настоящим названием для обладания семьёй будет «содержать кучку чужаков». Я жаждал, чтобы это поскорее закончилось и наступил момент, когда они совершенно перестанут во мне нуждаться. Мало-помалу вся моя жизнь превратилась в тоскливое ожидание этого дня, который был ещё далёк. Я был словно заключённый, ожидающий окончания срока. Дни имели для меня ценность только потому, что приближали меня к этому финалу. Я жил, как растение — без жалоб, без сознания, без воли. Постепенно мои чувства притупились. Ничто меня не трогало, ничто не радовало.

Я не мог злиться на людей, потому что самый ценный, самый лучший, самый любимый человек причинил мне величайшее зло; можно ли было ожидать чего-то другого от остальных? Я не мог и разлюбить людей и снова приблизиться к ним, потому что обманулся в том, кому верил больше всех, на кого полагался больше всех. Мог ли я довериться другим?

Так, должно быть, пройдут годы, наступит ожидаемый день, и всему придёт конец. Я больше ничего не желал. Жизнь сыграла со мной злую шутку. Что ж — вот я и не виню ни себя, ни других, принимаю события такими, как они есть, и молча сношу. Но не было нужды, чтобы это длилось вечно. Мне было скучно, просто скучно. Другой жалобы у меня не было.

Однажды… То есть вчера, в субботу, в обед я пришёл домой и разделся. Жена сказала, что нужно кое-что купить: «Завтра магазины закрыты, сходи-ка ещё раз на базар!» — сказала она. Я оделся нехотя. Дошел до базара. Погода была довольно тёплая. На улицах было много людей, бесцельно бродивших и искавших в пыльном воздухе хоть немного вечерней прохлады. Я, закончив покупки, зажав свёртки под мышкой, направился к памятнику. Домой мне хотелось вернуться не по обычным кривым улочкам, а по асфальтированной дороге, пусть и с небольшим крюком. Огромные часы, висевшие перед одним из магазинов, показывали шесть. Внезапно я почувствовал, что меня схватили за руку. Женский голос прокричал почти у самого моего уха:

— Герр Раиф!

Это немецкое обращение страшно меня удивило. Я чуть не вырвался и не убежал от страха. Женщина крепко держала меня:

— Нет, я не ошибаюсь, вы действительно герр Раиф! Ах, боже мой, как же человек может так измениться! — кричала она, и прохожие оглядывались на нас.

Я медленно поднял голову. Ещё не увидев лица, по её огромной фигуре я понял, кто это. Голос её тоже ничуть не изменился:

— Ах, фрау ван Тидеман, кому бы могло прийти в голову встретить вас в Анкаре? — сказал я.

— Нет, уже не фрау ван Тидеман… Просто фрау Дёппке!… Ради мужа я пожертвовала одним «ван», но не слишком прогадала!

— Поздравляю… значит…

— Да, да, как вы догадались… Вскоре после вашего отъезда мы тоже покинули пансион… Разумеется, вместе… Уехали в Прагу.

При слове «Прага» у меня кольнуло в груди. То, о чём я до сих пор старался не думать, теперь было невозможно удержать. Но о чём мне спрашивать? Она ничего не знала о моих отношениях с Марией, какой смысл она придаст моему вопросу? Не спросит ли она, откуда я её знаю? А потом то, что она расскажет… Не лучше ли было бы вообще ничего не узнавать? Какой прок узнавать спустя столько лет — ровно десять лет, даже чуть больше?..

Я заметил, что мы всё ещё стоим посреди улицы, и сказал:

— Давайте сядем где-нибудь; нам есть о чём расспросить друг друга… Я всё ещё удивляюсь, что вижу вас в Анкаре!

— Да, хорошо бы посидеть, но у нас скоро поезд, осталось меньше часа… Как бы не опоздать… Если бы я знала, что вы в Анкаре, непременно бы вас разыскала. Мы приехали вчера вечером. А сегодня вечером уезжаем…

Только сейчас я заметил, что рядом с женщиной стоит бледная молчаливая девочка лет восьми-девяти. Я улыбнулся:

— Ваша дочь? — спросил я.

— Нет, — ответила она, — родственница!… Мой сын заканчивает юридический!

— Всё ещё даёте ему советы по книгам?

Она не сразу вспомнила, потом засмеялась:

— Да, вы правы, но теперь он уже не слушает моих советов. Тогда он был совсем маленьким… Лет двенадцати… Ах, боже мой, как быстро летят годы!..

— Да… А вы совсем не изменились!

— И вы тоже!

Я вспомнил, что минуту назад она была более искренна, но промолчал.

Мы шли вниз. Я никак не мог придумать, с чего начать расспросы о Марии Пудер, и всё болтал на ненужные, не интересующие меня темы.

— Вы всё ещё не сказали, зачем приехали в Анкару!

— Ах да, вот именно это я и расскажу… Мы не приехали в Анкару, мы едем через Анкару… Заехали по пути.

Она согласилась посидеть пять минут в кафе, где подавали лимонад, и там продолжила свой рассказ:

— Мой муж сейчас в Багдаде… Вы ведь знаете, он торговец колониальными товарами!

— Но Багдад, кажется, не немецкая колония!

— Знаю, дорогой… Но мой муж специализируется на продукции жарких стран. Он занимается финиками в Багдаде!

— А в Камеруне он тоже торговал финиками?

Женщина посмотрела на меня с выражением: «Какой же ты бестактный!»:

— Не знаю, напишите ему письмо и спросите! Он женщин в торговые дела не посвящает!

— Куда вы сейчас едете?

— В Берлин… И повидать родину, и… — она указала на сидевшую рядом бледную девочку: — И ради этого ребёнка… Поскольку она немного слабая, зиму она провела у нас. Теперь я снова забираю её.

— Значит, вы часто ездите в Берлин?

— Два раза в год!

— Дела герра Дёппке, видимо, идут хорошо!

Она засмеялась и кокетливо повела плечом.

Я всё ещё не мог спросить. Теперь я и сам заметил, что это колебание было вызвано не незнанием, как спросить, а страхом перед тем, что узнаю. Но не всё ли мне равно? Во мне не было ни одного живого чувства. Чего я боялся? Мария могла найти для себя какого-нибудь другого герра Дёппке. Может быть, она всё ещё была незамужем и бегала от мужчины к мужчине, ища «человека, которому можно верить». Во всяком случае, она, должно быть, забыла даже черты моего лица.

Подумав, я и сам не смог вспомнить её лица и впервые за десять лет заметил, что ни у меня нет её фотографии, ни у неё — моей… Я был поражён. Как мы не подумали об этом при расставании? Допустим, мы надеялись скоро встретиться и полагались на силу памяти, но как же я не заметил этого до сих пор? Разве я не чувствовал необходимости воспроизвести её лицо перед глазами?

Я помнил, что в первые месяцы хранил в памяти все черты её лица и в любой момент без труда мог представить его… Потом… Когда я понял, что всё кончено, я старательно избегал смотреть на это лицо и представлять его. Я знал, что не вынесу этого. Даже в воображении лицо той, из «Мадонны в меховом манто», было настолько сильным и действенным, что могло лишить меня всякого покоя.

Но теперь, когда я захотел ещё раз вспомнить все прошлые дни и воспоминания, будучи уверенным, что не испытаю никакого волнения, я поискал её лицо, но не нашёл… И у меня не было даже её фотографии.

К чему?

Фрау Дёппке взглянула на часы и встала. Мы вместе пошли к вокзалу.

Женщина была весьма довольна Анкарой и Турцией:

— Я не видела страны, где бы так уважали иностранцев! — говорила она. — Даже Швейцария, хотя она обязана своим благосостоянием иностранным туристам, такова. Народ смотрит на каждого чужеземца почти как на того, кто насильно вломился в дом… А в Турции каждый словно ждёт случая оказать услугу иностранцу; к тому же Анкара мне очень нравится!

Пожилая женщина говорила без умолку. Маленькая девочка шла шагах в пяти-десяти впереди, касаясь рукой деревьев на обочине. Когда мы уже довольно приблизились к вокзалу, я, приняв окончательное решение, но стараясь выглядеть как можно безучастнее, начал разговор:

— У вас много родственников в Берлине?

— Нет, не очень много… Я родом из Праги, из чешских немцев… И первый муж был голландец… А почему вы спросили?

— Когда я был там, я встретил одну женщину, которая назвалась вашей родственницей…

— Где?

— В Берлине… Я случайно встретил её на художественной выставке… Кажется, она была художницей…

Женщина вдруг заинтересовалась:

— Ну и что дальше? — спросила она.

Я, колеблясь, ответил:

— Потом… не знаю… Кажется, мы один раз поговорили… У неё была красивая картина… По этому случаю…

— Вы помните её имя?

— Кажется, Пудер… Да, Мария Пудер! Под картиной была подпись… И в каталоге было написано…

Женщина не отвечала. Я снова собрался с духом:

— Вы её знаете? — спросил я.

— Да. Зачем она сказала вам, что она моя родственница?

— Не знаю… Кажется, я упомянул пансион, где жил, а она сказала, что у неё там есть родственница… Или как-то иначе… Теперь, конечно, не помню… Десять лет прошло!

— Да… Немало времени… Её мать говорила мне, что моя дочь когда-то рассказывала ей об одном турке и целыми днями только о нём и твердила; я заинтересовалась, не вы ли это. Но ведь странно, женщина ни разу не видела этого турка, которым восхищалась её дочь… В тот год она ездила в Прагу и там узнала от дочери, что турок-студент уехал из Берлина!..

Мы подошли к вокзалу. Женщина направилась к поезду. Я боялся, что если переведу разговор на другую тему, то больше не смогу вернуться к этому предмету и не узнаю того, что мне нужно. Поэтому я смотрел ей в глаза, с живейшим интересом ожидая, что она скажет дальше.

Женщина отослала носильщика, который уже разместил её багаж в вагоне, и повернулась ко мне:

— Почему вы спрашиваете? — сказала она. — Вы ведь говорили, что едва знакомы с Марией!

— Да… Но, должно быть, она произвела на меня очень сильное впечатление… Мне очень понравилась её картина…

— Она была хорошей художницей!

С внезапной, необъяснимой тревогой, возникшей внутри, я спросил:

— Вы сказали «была»? А сейчас разве нет?

Женщина огляделась, поискала глазами девочку, увидела, что та уже вошла в вагон и села, наклонила голову ко мне и сказала:

— Разумеется, нет… Потому что она больше не живёт!

— Как?

Я услышал, как это слово вырвалось из моих губ свистом. Оглянувшиеся прохожие обернулись, а девочка в купе высунула голову в окно и с удивлением уставилась на меня.

Глаза женщины внимательно скользили по мне:

— Почему вы так удивились? — спросила она. — Почему вы побледнели? Вы ведь сказали, что едва знакомы с ней?

— Всё равно, — сказал я, — неожиданная смерть!

Комментарии