Tellura
← Вернуться к роману

Глава 15

Глава 15 · 2538 слов · ~13 мин чтения

«Почитать тебе что-нибудь?» — спросил я.

«Как хочешь!»

После обеда я взял привычку читать ей как можно более скучные вещи, чтобы она уснула. На мгновение я заколебался.

«Хочешь, расскажу, что я делал в эти пять дней после Нового года? Так ты быстрее заснешь», — сказал я.

Моя шутка не вызвала у неё улыбки; она даже не ответила. Только качнула головой, словно говоря: «Рассказывай». Я начал медленно, то и дело останавливаясь, чтобы собраться с памятью. Я рассказывал, как вышел из дома, куда ходил, что видел и о чём думал в Ванзее, как бродил ночами по улицам, где она могла проходить, а потом вокруг её дома, и наконец, как в последний вечер, узнав, что она в больнице, бросился туда и прождал снаружи до утра. Голос мой был совершенно спокоен. Я был так же бесстрастен, словно пересказывал чужие события. Я задерживался на подробностях, пытался вспомнить и проанализировать всё, что происходило у меня в душе, и выкладывал это. Она тоже не шевелилась. Глаза её были закрыты. Она была неподвижна настолько, что можно было подумать, будто она спит. Несмотря на это, я продолжал. Казалось, я скорее повторяю всё это самому себе. Я высказывал свои чувства, сути которых ещё и сам не понимал, обсуждал их, не дойдя до какого-либо вывода, переходил к другим вещам. Лишь один раз, когда я рассказывал, как хотел попрощаться с ней по телефону, она открыла глаза, внимательно посмотрела на меня и снова закрыла. Ни одна черта её лица не дрогнула.

Я ничего не утаивал и не видел в этом нужды. Потому что у меня не было никакой цели. События, в которых я жил, казались мне чужими, словно воспоминания многолетней давности. Между мной и ними образовалась дистанция. Поэтому в своих суждениях и о себе, и о ней я был почти безжалостен, свободен от всяких тайных мыслей и расчётов. Ни одна из тех тысяч обольстительных фраз, что осаждали мой разум в ночи, когда я ждал её на улицах, не приходила мне на ум, и я их не искал. В душе моей не было ничего, кроме простой «потребности рассказать». Я оценивал события не по их отношению ко мне, а по их собственной значимости. И она, не делая ни малейшего движения, слушала меня с величайшим вниманием.

Я это очень хорошо чувствовал. Когда я рассказывал, о чём думал, глядя на неё у постели в больнице, как представлял её мёртвой, она несколько раз моргнула... И только.

Закончив, я замолчал. Она тоже молчала. Так мы просидели, быть может, минут десять. Наконец она повернула ко мне голову, открыла глаза, впервые за долгое время неуверенно улыбнулась (или мне так показалось) и совершенно спокойным голосом произнесла:

«Не пора ли нам спать?»

Я встал, поправил свою постель, разделся, погасил свет, но долго не мог уснуть. По тому, что не было слышно её дыхания, я понимал: она тоже не спит. Хотя веки мои тяжелели, я ждал, когда начнётся этот ровный и мягкий шорох дыхания, к которому привык каждый вечер. Я изо всех сил старался не отключаться и постоянно ворочался. Несмотря на это, я заснул первым.

Рано утром я открыл глаза. В комнате было ещё темно. Сквозь щели в шторах проникал лишь слабый свет. Я снова не услышал того звука, которого ждал: её дыхания. В комнате стояла пугающая тишина. Мы оба, казалось, ждали в напряжении всех наших душ. В душах обоих накопилось много всего. Я чувствовал это почти физически. В то же время меня охватило жуткое любопытство: «Когда же она проснулась? Или вовсе не спала?» — думал я... Несмотря на всю нашу неподвижность, комнату наполняла атмосфера, созданная мыслями, что кружились вокруг друг друга.

Я медленно приподнял голову. Мои глаза, привыкшие к темноте, заметили, что Мария, опершись спиной на подушку, смотрит на меня. «Доброе утро», — сказал я, вышел и умылся. Когда я вернулся в комнату, больная была всё в той же позе. Я раздвинул шторы. Убрал ночник. Поправил диван, на котором спал. Открыл дверь горничной и помог Марии выпить молоко.

Всё это я делал почти молча. Каждый день я вставал в одно и то же время, занимался одними и теми же делами, до полудня ходил на мыловаренный завод, а после обеда читал ей газеты или книги, рассказывал о том, что видел и слышал на улице, и так проводил вечер. Должно ли было так быть или нет? Я не знал. Всё само собой приняло такой оборот, и я лишь подчинялся. Во мне не было никаких желаний. Я не думал ни о прошлом, ни о будущем, знал только текущий момент. Душа моя была спокойна, как море без ветра и ряби.

Побрившись и одевшись, я спросил у Марии разрешения уйти:

«Куда ты пойдёшь?» — сказала она.

Я удивился:

«Разве ты не знаешь? — ответил я. — На завод».

«А нельзя не ходить сегодня?»

«Можно, но почему?»

«Не знаю... Хочу, чтобы ты сегодня весь день был со мной».

Я посчитал это капризом больной, но ничего не ответил. Я начал перебирать утренние газеты, которые горничная оставила на краю кровати.

В поведении Марии чувствовалась странная тревога, почти беспокойство. Я отложил газеты, подошёл и сел рядом, приложил руку к её лбу:

«Как ты сегодня себя чувствуешь?»

«Хорошо... Очень хорошо...»

Хотя она не сделала ни одного движения, я понял, что она не хочет, чтобы я убирал руку с её лица. Я чувствовал, как мои пальцы прилипают к её щекам, ко лбу. Словно вся её воля сосредоточилась на коже.

Голосом, в котором я старался казаться как можно более безучастным, я сказал:

«Значит, тебе очень хорошо? — и добавил: — Тогда почему ты сегодня совсем не спала?»

На мгновение она растерялась. Краска залила её шею и щёки. Было видно, что она пытается уклониться от ответа. Внезапно она закрыла глаза, голова откинулась назад, будто она чувствовала сильное бессилие, и еле слышно она произнесла:

«Ах, Раиф!..»

«Что случилось?»

Она взяла себя в руки. Дыша часто-часто, она сказала:

«Ничего! — и продолжила: — Я не хочу, чтобы ты сегодня уходил от меня. Знаешь почему? Мне кажется, что, как только ты уйдёшь, всё, что ты рассказывал вчера вечером, нахлынет на меня и не даст мне покоя ни на минуту...»

«Если бы я знал, не стал бы рассказывать», — ответил я.

Она покачала головой:

«Нет, я не то хочу сказать... Я говорю не о себе... Я больше не могу на тебя положиться! Я боюсь оставлять тебя одного... Да, этой ночью я почти не спала. Всё думала о тебе. Я видела во всех подробностях, даже в тех, что ты не рассказывал, как ты бродил вокруг больницы, что ты делал после того, как расстался со мной... Поэтому я больше не могу оставлять тебя одного! Я боюсь... И не только на один день... Я больше никогда не отпущу тебя от себя!..»

На лбу у неё выступили мелкие капельки пота. Я осторожно вытер их. В этот момент я почувствовал на своей ладони влагу. Удивлённо взглянул на неё. Она улыбалась — впервые за долгое время открыто, безоблачно улыбалась; но из уголков глаз по щекам струились слёзы. Я схватил её голову обеими руками и положил себе на руку. Теперь она смеялась ещё больше, ещё свободнее; но слёз стало ровно столько же. Она не издавала ни малейшего звука, грудь её не вздрагивала от рыданий. Я не мог представить, что можно плакать так спокойно, так безмятежно. Я взял её руки, лежавшие на белой простыне, словно две маленькие белые птички, и начал играть с ними. Я сгибал её пальцы, снова разгибал, сжимал их в кулак, сдавливал в своей ладони. На внутренней стороне руки были тонкие линии, похожие на прожилки листа.

Я осторожно опустил её голову на подушку:

«Ты устанешь», — сказал я. Глаза её блеснули:

«Нет, нет!» — воскликнула она и обвила мою руку. Потом, словно разговаривая сама с собой, произнесла:

«Теперь я знаю, чего нам не хватало! — сказала она. — Этого недостатка не было в тебе, он был во мне... Мне не хватало веры. Я не могла поверить, что ты меня так сильно любишь, и поэтому думала, что не люблю тебя. Теперь я понимаю это. Значит, люди отняли у меня способность верить... Но теперь я верю... Ты заставил меня поверить... Я люблю тебя... Не безумно, а совершенно осознанно... Я хочу тебя... Во мне огромное желание... Только бы мне выздороветь!.. Когда же я поправлюсь?..»

Я не ответил, прижался лицом к уголкам её глаз и вытер слёзы.

После этого я не отходил от неё ни на шаг до тех пор, пока она не поправилась и не встала на ноги. Если мне приходилось оставлять её одну на час-другой, чтобы купить еды или фруктов либо зайти в пансион за сменой белья, время тянулось для меня невыносимо долго. Когда я брал её под руку и усаживал на диван или накидывал ей на плечи лёгкую кофту, я чувствовал бесконечное счастье от того, что посвятил свою жизнь другому человеку. Мы сидели у окна друг напротив друга, часами смотрели на улицу, ничего не говорили, только изредка взглядывали друг на друга и смеялись; её сделала ребёнком болезнь, а меня — моё счастье. Через несколько недель она немного окрепла. В хорошую погоду мы вместе выходили на улицу и гуляли около получаса.

Перед выходом я тщательно готовил её, даже надевал ей чулки, потому что, когда она наклонялась, у неё начинался кашель. Потом набрасывал на неё меховое манто и медленно спускал по лестнице... Метрах в ста пятидесяти от дома мы отдыхали на скамейке. Оттуда шли к одному из прудов в Тиргартене и смотрели на замшелую воду и лебедей.

И однажды всему пришёл конец... Кончилось так просто, так безжалостно, что поначалу я даже не осознал масштаба случившегося. Я только немного растерялся, очень опечалился; но никогда не думал, что это событие окажет на мою жизнь столь огромное, столь необратимое влияние.

В последние дни я избегал ходить в пансион. Хотя я заранее заплатил за комнату, то, что я туда не заглядывал, заставляло хозяев относиться ко мне несколько холодно. Однажды фрау Хеппнер сказала:

«Если вы переехали в другое место, сообщите, чтобы мы уведомили полицию. Иначе нас привлекут к ответственности».

Я попытался отшутиться:

«Разве я могу вас покинуть?» — сказал я и вошёл в свою комнату. Эта комната, в которой я прожил больше года, мои вещи, многие из которых я привёз из Турции, книги, разбросанные там и сям, — всё казалось мне совершенно чужим. Я открыл чемоданы, взял кое-что из нужных вещей, завернул в газету. В этот момент вошла горничная и сказала:

«Вам пришла телеграмма, уже три дня лежит!» — и протянула сложенный листок.

Сначала я ничего не понял. Я никак не мог взять телеграмму из рук горничной. Нет, этот листок не мог иметь ко мне никакого отношения... Я надеялся, что, не узнав, что в ней, смогу отдалить нависшую надо мной беду.

Горничная с удивлением посмотрела на меня и, видя, что я не двигаюсь, положила телеграмму на стол и вышла. Я вскочил, на этот раз, чтобы всё свершилось как можно скорее, быстро развернул телеграмму.

Она была от зятя. «Отец умер. Выслал деньги на дорогу. Приезжай немедленно», — говорилось в ней. Вот и всё. Четыре-пять простых, совершенно ясных слова... Несмотря на это, я долго смотрел на бумагу в руках. Я перечитывал каждое слово по нескольку раз. Потом встал, сунул под мышку приготовленный свёрток и вышел.

Что случилось? Я видел, что вокруг ничего не изменилось. Всё было так же, как несколько минут назад, когда я пришёл. Ни во мне, ни в окружающих предметах не было ничего другого. Мария, должно быть, ждала меня у окна. И всё же я уже не был тем «собой», что полчаса назад. За тысячи километров отсюда один человек перестал быть живым; но это событие произошло, возможно, дни или даже недели назад, и ни я, ни Мария ничего не почувствовали. Дни ничем не отличались друг от друга. Но вдруг клочок бумаги размером с ладонь переворачивает всё, уносит меня отсюда туда, напоминает, что я принадлежу не этому месту, а той далёкой стороне, откуда пришла телеграмма.

Я прекрасно понимал, как сильно ошибался, считая настоящей ту жизнь, что окружала меня здесь последние несколько месяцев, и питая надежду на её продолжение. В то же время я всё ещё отчаянно пытался не признавать эту правду. Так не должно было быть. То, что я родился где-то и являюсь чьим-то сыном, не было таким уж важным. По-настоящему важно было то, что два человека нашли друг друга, что в этом мире, где это так трудно, они обрели это редкое счастье. Всё остальное было мелочами. Они должны были уладиться сами собой, соответствовать главному — тому, что мы нашли друг друга.

Но я также прекрасно знал, что этого не произойдёт. Я видел, что наша жизнь — игрушка в руках каких-то незначительных мелочей, потому что сама жизнь состоит из мелочей. Наша логика и логика жизни никогда не совпадают. Женщина может выглянуть в окно поезда, в глаз ей попадёт уголёк, она беззаботно потрёт его, и этот пустяк может лишить зрения один из самых прекрасных глаз на свете. Или черепица, сдвинутая лёгким ветром, может разбить голову, которой завидовала вся эпоха. Почему нам не приходит в голову спрашивать: что важнее — глаз или уголёк? Черепица или голова? И если мы вынуждены принимать всё это без рассуждений, то точно так же мы вынуждены с тем же смирением терпеть и многие другие причуды жизни.

Неужели это действительно так? В мире есть неизбежные события, и мы не можем понять их причину и логику, это правда; но есть и много нелогичностей и несправедливостей, которые, хотя и совершаются якобы по примеру природы, вполне могли бы не совершаться. Например, что меня связывало с Хавранем? Несколько оливковых рощ, пара мыловарен, несколько родственников, с которыми я никогда не стремился познакомиться... Здесь же я был связан всей своей жизнью, всем живым во мне. Так почему же я не мог остаться здесь? Очень просто: в Хавране дела останутся без присмотра, зятья не будут присылать мне денег, и я буду биться здесь, не в силах ничего сделать. Кроме того, было ещё много всего: паспорта, посольства, виды на жительство... Я не мог понять, насколько они необходимы для человеческой жизни, но, несомненно, они были достаточно важны, чтобы определять направление моей жизни.

Когда я рассказал о случившемся Марии Пудер, она некоторое время молчала. На лице её была странная улыбка; она смотрела перед собой, словно говоря: «Я же говорила?». Я боялся, что если выложу всё, что происходило в моей душе, то буду смешон, и изо всех сил старался сохранить самообладание. Только несколько раз повторил:

«Что же мне делать? Что мне делать?»

«Что делать? — ответила она. — Конечно, поедете... Я тоже уеду на некоторое время. Всё равно я не смогу больше работать долгое время. Остановлюсь в Праге, у матери. Деревенская жизнь там наверняка будет полезна для моего здоровья. Весну я проведу там».

Меня немного удивило, что она, отодвинув меня в сторону, говорит о своих планах. Время от времени она поглядывала на меня украдкой.

«Когда ты поедешь?» — спросила она.

«Не знаю. Как только получу деньги на дорогу, нужно выезжать».

«Может, я уеду раньше...»

«Да?..»

Моё удивление рассмешило её:

«Ты всё ещё ребёнок, Раиф! — сказала она. — Проявлять суету и волнение в делах, которым невозможно помешать, — ребячество. К тому же у нас ещё есть время, мы многое обдумаем и решим...»

Я снова вышел, чтобы уладить свои мелкие дела и рассчитаться с пансионом. Когда вечером я застал Марию уже готовой к отъезду, я сильно удивился.

«Зачем попусту терять время? — сказала она. — Я уеду как можно скорее и предоставлю тебе возможность спокойно завершить все приготовления к дороге. Потом... Не знаю... Я просто решила уехать из Берлина раньше тебя... Я и сама не знаю почему...»

Комментарии