Tellura
← Вернуться к роману

Глава 14

Глава 14 · 2540 слов · ~13 мин чтения

Вот именно с этого мгновения во мне и началась та перемена, что определила всё течение моей жизни. Именно с этой минуты я поверил в свою ненужность, в свою бесполезность. Бывало, я словно возвращался к жизни, думал, что живу. Даже через несколько дней после этих мыслей новая ситуация захватила меня на время и отвлекла.

Но в самом глубоком уголке моей души навсегда поселилось это убеждение: убеждение в том, что мир во мне не нуждается. Ни одно моё действие не могло избавиться от его влияния; и сегодня, спустя столько долгих лет, я помню все подробности того мгновения — того мгновения, что окончательно сломило мой дух, лишило всякой смелости и навсегда отдалило меня от всего окружающего. И я вижу, что в своих тогдашних суждениях о самом себе я не ошибся.

Я бегом выбежал на асфальтовую дорогу и зашагал в сторону Берлина. Со вчерашнего вечера я ничего не ел, но в желудке чувствовал не столько голод, сколько какую-то тошноту. В ногах не было усталости — лишь напряжение, которое разливалось по всему телу. На этот раз я шёл медленно, погружённый в раздумья. Чем ближе я подходил к городу, тем сильнее становилось моё отчаяние. Я никак не мог смириться с тем, что следующие дни пройдут без неё, находил эту мысль нелепой, смехотворной, невозможной... Склонить голову и пойти просить прощения я никогда не смог бы. Такое было мне не по силам, да и бесполезно... Я воображал вещи, похожие на детские мечты, но по сравнению с ними — более безумные, более нелепые и более кровавые: ночью, именно в тот час, когда она работает в «Атлантике», позвать её к телефону, извиниться за беспокойство, коротко попрощаться, нажать на спусковой крючок и — пуля в висок прямо перед микрофоном. Как это было бы прекрасно! Услышав этот страшный звук, она сначала замерла бы на мгновение, не понимая, что случилось, а потом, как безумная, закричала бы: «Раиф! Раиф!» — пытаясь добиться от меня ответа. Лежа на полу и испуская последний вздох, я, возможно, ещё слышал бы эти крики и умер с улыбкой. Не зная, откуда я звонил, она бы металась в отчаянии, не могла бы вызвать полицию, а на следующий день, дрожащими руками перелистывая газеты и читая подробности этой нераскрытой трагедии, её сердце билось бы в раскаянии и тоске, и она поняла бы, что не сможет забыть меня до конца своих дней, что я навеки привязал её память к себе кровью.

Я приближался к городу. Снова прошёл под теми же мостами и над ними. Начинало темнеть. Я не знал, куда иду. Зашёл в маленький парк и сел. Глаза горели. Запрокинув голову, я посмотрел на небо. Снег леденил ноги. Несмотря на это, я просидел несколько часов. По телу разлилось странное оцепенение. Застыть здесь, а на следующий день бесшумно исчезнуть где-нибудь в безвестной могиле... Что бы тогда сделала Мария, когда через много дней случайно узнала бы об этом? Какое выражение появилось бы на её лице? Как бы она раскаивалась во всём, что сделала?

Все мои мысли вертелись вокруг неё. Я встал и снова побрёл по дороге. Чтобы добраться до центра города, нужно было идти ещё несколько часов. По пути я начал говорить сам с собой. Всё обращался к ней. Как в первые дни нашего знакомства, тысячи прекрасных, привлекательных, убедительных мыслей хлынули мне в голову. Невозможно было, чтобы эти слова не подействовали на неё, не изменили её решения. Со слезами на глазах и дрожащим голосом я объяснял ей нашу близость, невозможность того, чтобы в этом мире, где двум людям так трудно найти друг друга, мы расставались по столь бессмысленным причинам... Человек, всегда такой спокойный, как я, готовый на всё, внезапно воспламеняется — сначала это кажется ей странным, потом она медленно берёт меня за руки, улыбается и говорит: «Ты прав!»

Да... Нужно было увидеть её и всё это рассказать. То страшное решение, которое утром я принял так легко, нужно было изменить... И я должен был его изменить. Может быть, она даже удивилась, что я ушёл из её дома почти без возражений, и обиделась. Я должен был увидеть её немедленно, сегодня же вечером.

Я бродил до одиннадцати часов, а потом, встав у «Атлантика», принялся ходить взад-вперёд, ожидая её. Но она не пришла. Наконец я спросил у швейцара в ливрее, стоявшего у дверей. «Не знаю, сегодня её не было», — ответил он. Тогда я решил, что её болезнь усилилась. Бегом добежал до её дома. В окне было темно. Наверное, она спала. Подумав, что беспокоить её не стоит, я вернулся в пансион.

Три дня подряд я поджидал её на улице, потом подходил к её дверям, смотрел на тёмные окна и, не осмелившись ничего предпринять, возвращался обратно. Целыми днями я сидел в своей комнате, пытался читать. Перелистывал страницы, не замечая ни единой буквы; иногда, решив сосредоточиться, начинал читать сначала, но через несколько строк замечал, что мысли мои снова блуждают где-то далеко. Днём я принимал события как данность, понимал, что её решение окончательно и что мне остаётся только ждать, пока пройдёт немного времени. Но с наступлением ночи моё воображение начинало бурно работать, заставляя меня, словно в горячечном бреду, думать о невозможном. В конце концов, вопреки всем дневным решениям, я поздней ночью выскакивал из дома и бродил по тем улицам, где она могла проходить, и вокруг её дома. Мне уже было стыдно спрашивать швейцара в ливрее, поэтому я ограничивался тем, что смотрел издали. Так прошло пять дней. Каждую ночь я видел её во сне — ещё более близкой, чем прежде.

На пятый день, когда я понял, что она снова не вышла на работу, я позвонил в «Атлантик» из какого-то кафе и спросил Марию Пудер. Мне ответили, что она уже несколько дней не приходит по болезни. Значит, она действительно была так больна. А я сомневался? Почему мне потребовалось такое подтверждение, чтобы поверить в её болезнь? Не могла же она изменить время работы, чтобы избегать меня, или дать указания швейцарам прогнать меня!.. Решив, что разбужу её, даже если она спит, я направился к её дому. Границы наших отношений, несмотря ни на что, были достаточно широки, чтобы дать мне право на это. Нельзя было придавать такое значение сцене, произошедшей утром после ночи опьянения.

Запыхавшись, я поднялся по лестнице и, чтобы не передумать и не отступить, сразу же приложил руку к звонку, коротко позвонил и стал ждать. Внутри не было никакого движения. Потом я позвонил ещё несколько раз, долго. Шагов, которых я ждал, не было слышно. Только дверь в квартире напротив приоткрылась, и заспанная служанка спросила:

— Что вам угодно?

— Мне нужно того, кто здесь живёт!

Внимательно взглянув на моё лицо, она ответила недовольным тоном:

— Там никого нет!

Сердце моё подпрыгнуло.

— Они переехали в другое место?

Моя тревога и волнение, кажется, немного смягчили её. Она покачала головой и ответила:

— Нет, её мать всё ещё не приехала из Праги. А она сама заболела. Не у кого было за ней ухаживать, так что доктор больничной кассы отправил её в больницу!

Я бросился к девушке, говорившей это:

— Что за болезнь? Она тяжела? В какую больницу её положили? Когда?..

Растерявшись от града моих вопросов, служанка отступила на шаг и сказала:

— Не кричите, вы разбудите жильцов... Положили два дня назад; кажется, отвезли в «Шарите»!

— А болезнь?

— Не знаю!

Не поблагодарив удивлённо глядевшую мне вслед служанку, я перепрыгивал через четыре ступеньки. У первого же встречного полицейского я узнал, где находится больница, которую называют «Шарите». Я пошёл туда, сам не зная зачем. Огромное каменное здание длиной в сотни метров вызвало во мне дрожь. Но я без колебаний подошёл к главному входу и вызвал из его комнатки швейцара.

Швейцар, который, возможно, проявил к посетителю, явившемуся за полночь и в такой ужасный холод, даже чуть больше вежливости, чем тот заслуживал, не мог сообщить мне никаких сведений. Он ничего не знал ни о том, что такая женщина поступила, ни о её болезни, ни о том, в какую палату её положили. На каждый мой вопрос он, хотя и был недоволен, но стараясь улыбаться, отвечал: «Приходите завтра в девять, узнаете».

В ту ночь, когда до самого утра я бродил вокруг высоких каменных стен и всё думал о ней, я по-настоящему понял, как сильно я люблю Марию Пудер и как безумно к ней привязан. Я смотрел на окна, из многих из которых струился тусклый жёлтый свет, и пытался угадать, в каком из них она находится; меня охватило нестерпимое желание быть рядом с ней, ухаживать за ней, своими руками вытирать пот с её лба.

Этим вечером я понял, что один человек может привязаться к другому иногда гораздо сильнее, чем привязан к самой жизни. И этим же вечером я понял, что после того, как я потеряю её, я смогу лишь катиться и тащиться по миру, как пустой орех.

Ветер перемётал снег с одной стены на другую и забивал мне глаза. На улицах не было ни души. Время от времени белая машина въезжала в ворота больницы и вскоре снова выезжала. Полицейский, проходя мимо меня во второй раз, пристально посмотрел на меня, а в третий раз спросил, зачем я здесь брожу. Когда я сказал, что у меня здесь больной, он посоветовал мне пойти отдохнуть и прийти завтра; но в следующие разы, когда мы встречались, он проходил мимо меня с сочувственным молчанием.

Когда начало светать, улицы постепенно ожили. Вскоре умножились белые машины, въезжающие и выезжающие через многочисленные ворота больницы. Ровно в девять, хотя это был не приёмный день, я получил разрешение от дежурного врача навестить больную. Должно быть, растерянное выражение моего лица послужило причиной того, что для меня сделали это исключение.

Мария Пудер лежала в одноместной палате. Сестра, сопровождавшая меня, сказала, чтобы я не задерживался надолго, что больной не следует утомляться. Болезнь была воспалением лёгких. Но доктор не считал её слишком опасной. Когда Мария повернула голову и увидела меня, она сразу улыбнулась. Но тут же лицо её изменилось и стало тревожным. Как только сестра вышла из комнаты, оставив нас одних, она спросила:

— Что с тобой, Раиф?

Голос её нисколько не изменился. Только бледность лица стала желтоватой. Я подошёл к ней и сказал:

— Это ты что? Вот видишь?

— Ничего... Должно пройти... А ты выглядишь совершенно измученным.

— Я узнал, что ты больна, только сегодня ночью в «Атлантике». Зашёл домой, служанка из соседней квартиры сказала, что тебя привезли сюда. Ночью меня не впустили, я ждал утра.

— Где?

— Здесь... Вокруг больницы.

Она окинула меня взглядом. Была очень серьёзной. Сделала движение, будто хотела что-то сказать, потом передумала.

Сестра приоткрыла дверь. Я попрощался с больной. Она кивнула головой, но не улыбнулась.

Мария Пудер пробыла в больнице двадцать пять дней. Может быть, её продержали бы и дольше, но она сказала врачам, что ей здесь скучно и что дома она будет хорошо заботиться о себе. С длинными наставлениями и целыми кипами рецептов, в снежный день она вышла из больницы и вернулась домой. Я сейчас плохо помню, что я делал в эти двадцать пять дней. Кажется, я не делал ничего, кроме как навещал её, стоял у её изголовья, смотрел на её потное лицо, на глаза, которые иногда закатывались, и на грудь, которая с трудом дышала. Я даже не жил; потому что если бы я жил, то в моей памяти осталось бы хоть какое-нибудь крошечное воспоминание об этих днях. Только когда я был рядом с ней, меня охватывал ужасный страх: страх потерять её. Пальцы, торчащие из-под края кровати, ступни, приподнимающие край одеяла, — казалось, они уже приняли мёртвый вид. Даже её лицо, губы и улыбка, казалось, ждали лишь маленького повода, мгновения, чтобы подвергнуться этой ужасной перемене... Что я тогда буду делать? Да, сохраняя спокойствие, я займусь последними делами, выберу место для её могилы, утешу её мать, которая к тому времени уже вернётся из Праги, и наконец, вместе с несколькими людьми опущу её в яму. Я уйду оттуда вместе со всеми, а спустя некоторое время тайком приду к могиле и останусь с ней наедине. И вот тогда-то всё и начнётся. По-настоящему я потеряю её именно с этой минуты. Что тогда делать? До этого момента я представлял себе всё в мельчайших подробностях, но что будет дальше — не мог вообразить. Да, что бы я мог сделать после того, как зарою её в землю и провожающие разойдутся, оставив меня с ней наедине?... Раз все дела, связанные с ней, будут закончены, не может быть ничего более смешного и бессмысленного, чем моё существование на земле... Вся моя душа была в ужасной пустоте. Когда она начала выздоравливать, однажды она сказала мне:

— Поговори с врачами, пусть меня уже выпишут.

Потом, как о чём-то обыденном, пробормотала:

— Ты лучше присмотришь за мной.

Не ответив, я выбежал вон. Специалист настаивал, чтобы она осталась ещё на несколько дней. Мы согласились. Наконец, на двадцать пятый день я закутал её в шубу, взял под руку и спустил с лестницы. Привёз домой на такси; пока я поднимал её наверх, шофёр тоже помогал, поддерживая её под руку; несмотря на это, когда я раздел её и уложил в постель, она была совершенно обессилена.

С этого момента я действительно ухаживал за ней один. До полудня приходила пожилая женщина, убирала квартиру, затапливала большую изразцовую печь, готовила тарелку больничного супа. Несмотря на все мои уговоры, Мария не соглашалась вызвать мать. Дрожащей рукой она писала письма: «Я здорова, живи в своё удовольствие и проводи там зиму». Она говорила: «Если она приедет, от неё не будет помощи, потому что она сама нуждается в помощи... Будет волноваться понапрасну и меня расстроит». Потом, снова тем своим беспечным видом, бормотала:

— Ведь ты же заботишься обо мне! Или ты устал, я тебе надоела?

Но, говоря это, она не улыбалась, не шутила. Да и вообще с тех пор, как заболела, она почти не смеялась. Только в первый день, когда я увидел её в больнице, она встретила меня улыбкой, а после того сохраняла упрямую серьёзность. Когда она о чём-то просила, благодарила, говорила на какую-нибудь тему — всегда была серьёзна и задумчива. Я сидел у её изголовья до глубокой ночи, а утром приходил рано. Потом я принёс из другой комнаты большой диван и материны постельные принадлежности и начал спать в той же комнате. О событии, произошедшем между нами утром в день Нового года, вернее, это нельзя было назвать событием, — о том маленьком разговоре не было упомянуто ни единым словом. Всё — мои посещения больницы, то, что я забрал её и привёз домой, наша жизнь здесь — воспринималось настолько естественно, что не было нужды говорить об этом. Мы оба избегали малейшего намёка на эти темы. Но было несомненно, что она о чём-то думает. Когда я суетился по комнате, занимаясь разными делами, когда читал ей вслух, я чувствовал, что её глаза постоянно следят за мной, неотрывно, не зная усталости. Казалось, она ищет во мне что-то. Однажды, под вечер, при свете настольной лампы, я читал ей длинную повесть Якоба Вассермана «Никогда не целованные уста». В ней рассказывалось об учителе, которого в жизни никто никогда не любил и который, не признаваясь в этом даже себе, состарился в ожидании любви, человеческой привязанности. Душевное одиночество бедняги, надежды, которые рождались только в нём самом и, никем не замеченные, быстро умирали, были описаны мастерским пером. Когда повесть закончилась, Мария долго молчала, закрыв глаза. Потом повернулась ко мне и безучастным голосом спросила:

— Ты так и не рассказал мне, что ты делал в те дни после Нового года, когда мы не виделись.

— Ничего я не делал, — ответил я.

— Правда?

— Не знаю...

Снова наступило молчание. Она впервые коснулась этой темы. Но я не удивился. Я даже заметил, что уже долгое время ждал этого вопроса. Однако вместо ответа я покормил её ужином. Потом как следует укрыл её одеялом, снова сел у её изголовья и...

Комментарии