А затем ему снова представилась та семейная жизнь, о которой он думал, сидя напротив Ёнчхэ. Венчание в церкви, создание счастливой семьи, рождение сына и дочери — всё это отчетливо вставало перед глазами, словно воспоминания о давно минувших днях.
«И всё же Ёнчхэ стала кисэн!» — с горечью произнёс Хёнсик, поворачиваясь на другой бок. Он встряхнул головой, решив больше не думать об этом. А затем, пытаясь уснуть, нарочно задышал громче. Однако не прошло и минуты, как мысли снова хлынули потоком. Перед ним внезапно возник образ Ёнчхэ, которая, жалуясь на свою горькую судьбу, пристально глядела на него глазами, полными слёз.
🙝 🙟
Из глаз Ёнчхэ текли слёзы. Её красивые пальцы, бессильно лежавшие на коленях, мелко дрожали. Хёнсик думал так: разве Ёнчхэ не пришла к нему, доверяя, желая рассказать всё как есть и вверить ему себя? Даже если её тело и стало телом кисэн, разве она не пришла, услышав, что Хёнсик в Сеуле, чтобы он вызволил её из этого мучительного положения? Разве она не пришла к нему, как приходят к родителям или братьям, потому что во всём мире у неё не было никого, кроме Хёнсика — ни с кем поговорить, ни на кого положиться, ни к кому обратиться за защитой? Ведь когда она сказала: «Я — Ли Хёнсик», Ёнчхэ вздрогнула, отступила на шаг и тут же залилась слезами; а рассказывая о своей судьбе, то и дело поднимала глаза на Хёнсика. Значит, она действительно верила Хёнсику, искала его сочувствия, просила, чтобы он обнял её и спас. Да, верно: Ёнчхэ действительно пришла ко мне, веря в меня и прося защиты. Долгих шесть-семь лет её бросало и швыряло в ледяных и мучительных житейских бурях, а узнав, что я, тот, кто должен любить её, нахожусь в Сеуле, она обрадовалась и пришла ко мне. Да, всё так. Я обязан спасти Ёнчхэ. Ёнчхэ — дочь Пак Сонсэна, моего учителя, и учитель обещал мне её в жёны. Даже если злая судьба и бросила её на время в грязное место, я обязан её оттуда вытащить. То, что я сам не разыскал её раньше, — вот в чём моя вина и сожаление, а теперь, когда она сама меня нашла, как я могу делать вид, что ничего не знаю? Я спасу её. Спасу и полюблю. Как я и думал вначале, если только будет возможно, сделаю её своей женой. Даже если она стала кисэн, она всё же из рода благородных янбанов, в детстве получила много домашнего воспитания, так что в ней наверняка есть все женские достоинства. К тому же, если она кисэн, то должна хорошо знать людей и жизнь, уметь слагать стихи и петь, а для меня, собирающегося провести всю жизнь за книгами, это самое подходящее. Так размышлял Хёнсик, тихонько открывая глаза. Он рассеянно уставился на полог от москитов, прислушался к жужжанию комара за его пределами, потом снова закрыл глаза и чуть заметно улыбнулся про себя. Вчерашняя манера Ёнчхэ и впрямь была прекрасна. Немного неприятно было, что она подвела брови и от неё пахло духами, но цвет её кожи, разрез глаз и то, как она сидела, — было воистину прекрасно. А когда она говорила, её белые зубы так и сверкали, а когда вздыхала, она слегка поворачивалась и чуть заметно хмурила брови — это было невыносимо мило. Вчера Хёнсик был слишком взволнован, чтобы подробно разглядывать лицо и манеры Ёнчхэ, но теперь, обдумывая всё спокойно, он находил невыносимо милыми и каждое её слово, и каждое движение, и даже то, как был завязан её верхний узел одежды. Закрыв глаза, Хёнсик снова представил себе её облик и улыбнулся. Он решил, что даже Сонхён, дочь того самого Ким Джанно, со всем своим изяществом не могла сравниться с Ёнчхэ. Лицо и манеры Сонхён тоже были не лишены изящества, но, по сравнению с Ёнчхэ, в них было меньше переменчивости и живости. Если Сонхён походила на спокойно сидящего Будду, то Ёнчхэ была словно фея, танцующая и поющая на облаках. Лицо и манеры Сонхён казались нарисованными, а лицо и манеры Ёнчхэ — словно движущимися. Лицо Ёнчхэ ни на миг не оставалось неизменным; точно лёгкий туман то и дело проносился перед ним, постоянно менялся цвет её лица и выражение глаз. И эта перемена была невыразимо прекрасна и изящна. Её голос то повышался, то понижался вместе с нахлынувшими чувствами, то становился грубым, то нежным — словно слушал какую-то дивную музыку. И в самом деле, и Хёнсик, и старуха плакали и так горевали не столько из-за жалкой участи Ёнчхэ, сколько из-за того, как она рассказывала о ней своим прекрасным голосом. Хёнсик совершенно забыл о своём вчерашнем неприятном чувстве к Ёнчхэ и, глядя на её образ, стоящий перед глазами, на миг пришёл в восторг. Ему казалось, что стоящая перед ним Ёнчхэ, с глазами, полными слёз, смотрит на него и говорит: «Господин Хёнсик, я во всём мире верю только вам. Полюбите меня. Я, одинокая, бросаюсь в ваши объятия». Хёнсик мысленно отвечал: «Ёнчхэ, прекрасная Ёнчхэ, дочь Пак Сонсэна, Ёнчхэ, я люблю вас. Люблю вот так». Если бы я её так любил, как бы радовался Пак Сонсэн, покоящийся в земле. И он развёл руки, словно собираясь обнять. Ему казалось, что тёплая щека Ёнчхэ касается его щеки, а её дыхание — его губ. Сердце Хёнсика забилось чаще, дыхание участилось. Да, верно: возлюбленная Ёнчхэ — моя жена. Мы весело совершим брачный обряд в церкви, родим сыновей и дочерей и создадим счастливую семью.
Но где же Ёнчхэ? Где она сейчас? И тут снова возникло неприятное чувство. Перед глазами предстал образ Ёнчхэ, которая заигрывает с каким-то мужчиной. Ему представилось, как она спит в объятиях мужчины. Вот Хёнсик входит в комнату, где спит Ёнчхэ, а она, крепко обнимая какого-то мужчину, вскидывает голову, смотрит на него и… хихикает.
«Послушай, Ёнчхэ, что это значит?» — подумав, что он пинает её голову ногой, Хёнсик и в самом деле поднял ногу и резко пнул москитную сетку. Верёвка, на которой она держалась, лопнула, и сетка упала ему на лицо. Хёнсик резко вскочил, отбросил сетку и закурил папиросу. Старуха, кажется, уже спала, а прохладный ветерок, неся с собой какой-то запах, тихо дул. Хёнсик, не замечая, что папироса в его руке догорела, тупо смотрел во двор, а потом, вспомнив что-то, выбежал во двор.
На улице Кёдон раздавались шаги запоздалых прохожих, а в чистом летнем небе сверкали звёзды. Хёнсик посмотрел на небо, потом резко повернулся и пробормотал себе под нос:
— А ведь жизнь — забавная штука.
🙝 🙟
На следующий день Хёнсик, поскольку накануне лёг спать поздно, встал только после восьми часов. Умывшись и размышляя о деле Ёнчхэ, он сел завтракать, но тут пришли два ученика из Кёнсонской школы, где он преподавал. Хёнсик со всеми учениками был приветлив и обходителен, поэтому многие из них к нему тянулись. Особенно он сочувствовал бедным ученикам, помня свою собственную судьбу, и вдобавок из своего скудного дохода помогал двум-трём ученикам, у которых не было платы за обучение. Однако у Хёнсика была привычка больше любить талантливых и прилежных учеников. Конечно, любой предпочитает талантливых и прилежных, но обычно люди искусно это скрывают, а чувствительный Хёнсик не умел этого делать и не скрывал своей особой любви к некоторым. За это один приятель упрекал его: «У тебя есть склонность к пристрастию». Хёнсик тогда, смеясь, отвечал: «Что же плохого в том, что больше любишь того, кто больше этого достоин?» На это приятель возражал: «Но учитель должен любить всех учеников одинаково». Хёнсик же отвечал: «Но разве плохо особенно любить и учить того, кто в будущем принесёт большую пользу обществу?» Так что и среди коллег, и среди учеников шла молва, что Хёнсик — человек пристрастный, а некоторые из тех, кто его недолюбливал, говорили даже, что он любит только красивых учеников. Среди учеников, особенно в третьем и четвёртом классах, озорники и шалуны говорили, что Хёнсик любит только красивых, ставит им завышенные оценки на экзаменах и лучше объясняет материал, а учеников, к которым он проявлял особую любовь, осыпали неприятными насмешками. Когда же любимчики Хёнсика пытались его оправдать, это лишь вызывало новый смех у озорников. Из двух пришедших к Хёнсику учеников один, прилежный на вид, лет семнадцати-восемнадцати, был как раз из тех, кого Хёнсик особенно любил; второй же, высокий, с тёмным лицом, принадлежал к числу тех, кто его недолюбливал. Любимого ученика звали Ли Хигён; он был первым учеником четвёртого класса Кёнсонской школы. Другого звали Ким Джоннёль; он тоже был в четвёртом классе, но еле-еле переползал из класса в класс, не проваливаясь на экзаменах. Впрочем, этот Ким Джоннёль, хоть и был старше и не имел способностей к учёбе, обладал большой ловкостью в устройстве разных дел; ещё со второго класса все дела в классе вёл он один, и мало того, если Ким Джоннёль вносил какое-нибудь предложение, его почти всегда единодушно поддерживал весь класс. Не то чтобы весь класс его уважал или любил, — напротив, его недолюбливали и посмеивались над ним из-за плохой успеваемости, небезупречного поведения, упрямого характера и злого нрава, — однако во всех делах класс без колебаний доверял ему и подчинялся. Он был, безусловно, честен. Он без стеснения говорил то, что было у него на уме, и имел смелость без колебаний высказывать своё мнение перед любым взрослым. Словом, это был человек, обладающий особыми способностями. Сейчас, будучи учеником старшего класса, он имел влияние не только в четвёртом классе, но и во всей школе, так что даже новички-первоклассники знали его имя и, завидев, отдавали честь. Если же какой-нибудь малыш не отдавал ему чести, он тут же строгим голосом и с внушительным видом выговаривал: «Послушай, почему не отдаёшь честь старшему?» Поэтому малыши, отдав честь и повернувшись, показывали язык и посмеивались, но при встрече с ним почтительно приветствовали. Среди одноклассников был один, похожий на Ким Джоннёля, по имени Ким Гедо. Ким Гедо был чуть мягче и учтивее Ким Джоннёля, так что с ним было приятнее иметь дело, но в любви к делам и в стремлении вести себя по-взрослому они сходились. К тому же, будучи одного возраста и сходных наклонностей, Ким Джоннёль и Ким Гедо были близкими друзьями. Ким Джоннёль считал, что во всём мире лишь Наполеон да Ким Гедо достойны того, чтобы с ними делить свои мысли и обсуждать судьбы мира. Разумеется, он не прочёл и одной подробной биографии Наполеона, но на основе отрывочных сведений, почерпнутых из западной истории, он мгновенно создал образ Наполеона именно как человека, достойного поклонения, и сделал его своим единственным кумиром. В разговорах с друзьями — Наполеон, в речах на собраниях — Наполеон. Он так часто цитировал Наполеона по любому поводу, что ученики прозвали его «Наполеоном», а за смуглое лицо добавили к прозвищу прилагательное «чёрный» — и стали звать «Чёрный Наполеон». А некоторые остроумные ученики, в том числе и Ли Хигён, для удобства сократили это до «Чёрный Нап», кричали ему: «Нап, Нап!» Однако, хоть он и знал, что Наполеон был императором Франции, ему было неведомо, что Наполеон родом с острова Корсика, что на Средиземном море. Учитель истории рассказывал ему, что Наполеон потерпел поражение при Ватерлоо от великобританского полководца Веллингтона и умер на одиноком острове Сент-Елена в Атлантическом океане. Но все эти труднопроизносимые названия вроде «Ватерлоо» или «Сент-Елена» Ким Джоннёль забыл, запомнив лишь, что Наполеон потерпел поражение и умер на каком-то острове в Атлантике. И всё же Наполеон оставался его единственным кумиром. Иными словами, так называемый Наполеон Ким Джоннёля был вовсе не тем Наполеоном, что родился на Корсике и стал императором Франции, а тем, которого Ким Джоннёль создал по своему образу и подобию, подобно тому, как бог, по легенде, создал Адама. Этот почитатель Наполеона, поклонившись Хёнсику, важно опустился на колени и начал: «Цель нашего прихода к учителю…»
🙝 🙟
Хёнсик закурил папиросу и с улыбкой встретил двух учеников — Ким Джоннёля и Ли Хигёна. Он не знал, что привело этих двоих, но, увидев их вместе, сразу понял, что дело касается либо всей школы, либо всего четвёртого класса. Он знал, что обычно именно эти двое выступают представителями в делах, касающихся всех учеников или всего четвёртого класса. По идее, представителем должен был бы быть староста выпускного класса Ли Хигён, но Ли Хигён был ещё молод и, не имея такой страсти к делам и такой способности их улаживать, как Ким Джоннёль, постоянно находился под его влиянием. Даже когда нужно было идти одному, Ким Джоннёль, словно не в силах отпустить его одного, непременно тащился следом и, не дав Хигёну сказать и пары слов, сам перехватывал разговор, так что Хигён, словно сопровождающий, отступал на шаг и только стоял, улыбаясь. Поначалу Хигён, поскольку это словно бы умаляло его достоинство, испытывал неприятное чувство, но постепенно привык и стал даже считать удачей, что Ким Джоннёль берёт на себя его дела, а когда бывал занят учёбой или ему просто не хотелось что-то делать, сам шёл к Ким Джоннёлю и просил того взять на себя его обязанности. Ким Джоннёль немедленно соглашался и, отложив свои собственные дела, всё улаживал. Всякий раз Хигён про себя посмеивался. Хёнсик знал, что и теперь, по всей видимости, номинальным представителем является Ли Хигён, а Ким Джоннёль — его сопровождающим. И то, что номинальный представитель, улыбаясь, сидит, сложа руки, а сопровождающий Ким Джоннёль открывает рот: «Цель нашего сегодняшнего визита к учителю…», — было так забавно, что Хёнсик посмеялся про себя. И он подумал, что такие люди, как Ким Джоннёль, тоже найдут применение в обществе. Такие, хоть и не имеют никаких талантов, но обладают страстью к делам, и если эту страсть умело использовать, то с их помощью можно с удобством выполнять самые разные полезные дела. Такому человеку, как Ким Джоннёль, стоит поручить даже пустяк, но говорить об этом нужно как о большом деле, а если он добьётся маленького успеха — преподносить его как великий успех, как успех, приносящий большую пользу обществу, и стоит только сказать: «Без вас, сударь, это дело было бы не сделать», — и он, не разбирая, где вода, а где огонь, возьмётся за что угодно. И хотя со временем Ли Хигён, которого он сейчас считает ребячливым и незрелым, станет человеком, который им командует, и будет пользоваться в обществе большим уважением, Ким Джоннёль этого не понимает, и это неведение — его счастье, подумал Хёнсик.
Подумав, о чём же таком ученики совещались, что выдвинули вперёд именно Ким Джоннёля, Хёнсик очень мягко спросил:
— Ну, что случилось?
— Да, в школе произошло чрезвычайное происшествие. — Ким Джоннёль даже в таких пустяках любил употреблять юридические и политические термины. Других вещей он запоминать не был горазд — даже имени своего единственного кумира, Наполеона, он не мог запомнить, оттого ли, что Наполеон Бонапарт, — но юридические и политические термины запоминал на удивление хорошо. Услышав раз, он непременно их применял; правда, иногда употреблял не к месту, но в четырёх-пяти случаях из десяти — верно. Его фраза «произошло чрезвычайное происшествие» была как раз примером удачного применения. Хёнсик:
— Да? Что за чрезвычайное происшествие?
— Мы, объединившись с третьим классом, собираемся объявить всеобщую забастовку и прекратить занятия. Недовольные тем, как школьная администрация распоряжается своими дисциплинарными правами в отношении учеников, мы заключили этот союз. — И он протянул коллективное прошение об уходе. Ким Джоннёль допустил две ошибки: выражение «дисциплинарные права» было излишним, а «заключить союз» — слишком пафосным. Однако, увидев, что под прошением длиной в один чхок1 подписалось и поставило печати более двухсот человек, Хёнсик удивился. «Вот это действительно „чрезвычайное происшествие“, вот это они „заключили союз“ в грандиозных масштабах», — подумал он. Ким Джоннёль, подавая Хёнсику прошение, пододвинулся ближе к нему, явно намереваясь прочесть его вслух. Хёнсик, которому была неприятна подобная бесцеремонность Ким Джоннёля, поспешно положил прошение на стол и молча прочитал его сам. Когда Ким Джоннёль снова попытался подойти к столу, Ли Хигён, улыбнувшись, потянул его назад, давая понять, чтобы тот оставался на месте. Однако Ким Джоннёль не понял этого намёка, сердито зыркнул на Хигёна: мол, что за невоспитанность. Ли Хигён покраснел, отвернулся и, словно сморкаясь в платок, засмеялся. Ким Джоннёль в конце концов сел напротив Хёнсика, по другую сторону стола. Хёнсик хотел было повернуться к нему спиной, но не решился и, возвращая прошение, сказал:
— Послушайте, Ким Джоннёль, но это нехорошее дело. Каковы бы ни были причины, забастовка учеников против школы — это нехорошо.
Ким Джоннёль не вполне понимал значение слова «забастовка», но, зная, что в бейсболе есть термин «страйк», решил, что речь идёт о нападении на школу. Он сложил прошение и торжественным голосом произнёс:
— Вовсе нет. Администрация нашей школы достигла крайней степени разложения. Если мы, отважные юноши, не поднимем сейчас великую революцию, наша школа погибнет, — его слова звучали непоколебимой решимостью. Поняв, что с ним не сладить, Хёнсик повернулся к Ли Хигёну:
— И вы, Хигён, того же мнения?
— Да. Вчера после занятий собрались третьи и четвёртые классы и решили действовать так.
— Ну что ж, доказательства верны?
Ким Джоннёль, повысив голос, сказал:
— Совершенно верны. Несколько учеников стали свидетелями лично. — И он потряс кулаком: — Доказательства неопровержимы. Нельзя оставлять это без внимания.
🙝 🙟
Причина подачи прошения об уходе была примерно такова. Инспектор Кёнсонской школы Пэ Мёнсик, который вёл также географию и историю, напившись, посещал увеселительные заведения, что не только лишало его права быть инспектором или учителем, воспитывающим юношество, но вдобавок он постоянно игнорировал мнение всех учеников, по своему произволу распределял предметы и решал прочие дела, а наказания, поощрения и учёт посещаемости были несправедливы и вершились по его личному усмотрению. Инспектор Пэ окончил полный курс историко-географического факультета Токийской высшей педагогической школы и, вернувшись на родину два-три года назад, по протекции барона Кима, хозяина Кёнсонской школы, сразу же получил ответственный пост инспектора этой школы. В то время как десяток учителей Кёнсонской школы не имели законного права преподавать в средней школе, он, гордясь тем, что закончил знаменитую Токийскую высшую педагогическую школу, вёл все школьные дела по своему единоличному усмотрению. Согласно его утверждениям, Токийская высшая педагогическая школа была лучшей школой в мире, а он, её выпускник, был лучшим педагогом в Корее. Он якобы знал всё, что касалось образования, и все его действия соответствовали принципам педагогики и условиям Кореи. Однако со стороны не было заметно, чтобы он хоть чем-то превосходил других учителей, не кончавших Высшей педагогической школы. Вскоре после вступления в должность он принялся реформировать учебные планы, заявив, что география и история — центр всех наук, и удвоил количество часов на эти предметы, сократив на два-три десятка процентов часы математики и естествознания на том основании, что они не столь уж необходимы в среднем образовании. Он именовал себя сторонником теории центрального значения истории и географии, утверждая перед учениками, что история и география — самые важные и ценные из всех предметов, а значит, и учитель, преподающий их, — самый главный и трудящийся больше всех. Другие учителя, опираясь на Высочайший указ о среднем образовании от генерал-губернатора и на японскую систему средней школы, возражали против доводов инспектора Пэ. Инспектор Пэ, усмехаясь, говорил: «Вы, господа, не понимаете принципов педагогики» — и настаивал на правильности своей теории. Когда же кто-то возражал: «Но в японских средних школах предметы распределяются так-то и так-то», он отвечал: «Ха! Разве в Японии есть великие педагоги? Право же, японское образование крайне несовершенно», — и утверждал, что, подобно тому, как ученик превосходит учителя2, он, хоть и учился в Японии, обладает новой теорией и новым идеалом образования, превосходящими всё, что есть у первоклассных японских педагогов. Когда же учебный отдел не утвердил его пересмотренное расписание и занятия пошли по-прежнему, учителя посмеивались над инспектором Пэ, радуясь своей победе. Но инспектор Пэ, весьма возмущённый, говорил, что мир всё ещё слишком незрел и потому его передовая теория не может быть применена. Однажды Хёнсик, не то в шутку, спросил у него:
— На чью же теорию опирается ваша новая доктрина? На Песталоцци? На Эллен Кей?
Инспектор Пэ, кажется, когда-то слышал имена Песталоцци и Эллен Кей, но не мог сразу вспомнить. Однако признаться в незнании имён, известных даже третьестепенным педагогам, было бы стыдно для него, первого педагога Кореи. Поэтому он, громко расхохотавшись, сказал:
— Да, я тоже читал труды Пастало и Элленкер. Но всё это уже отстало от времени3. — Он забыл имена Песталоцци и Эллен Кей, назвав их «Пастало» и «Элленкер», и Хёнсик, видя это невежество, пожалел инспектора Пэ, который при этом ещё и заявлял, что читал их труды. «А смелость без запинки сказать „всё это отстало от времени“, — подумал Хёнсик, — действительно достойна похвалы». И он посмеялся про себя. На самом деле инспектор Пэ, хотя и называл себя сторонником новой теории, похоже, плохо понимал, что это вообще такое — теория. Трудно было сказать, сколько он на самом деле учился в Высшей педагогической школе, но он окончил её не за четыре, а за пять лет; за это время он мог прочитать много книг по педагогике и просмотреть всех древних и современных авторов, но после возвращения в Корею он, кажется, едва просматривал третью полосу газет, и никто не видел его читающим книги и не слышал, чтобы он о них говорил. Один учитель той же школы как-то сказал Хёнсику:
— Инспектор Пэ — чистая бумага4.
— Чистая бумага? То есть?
— Это значит, что на ней ничего не написано, — то есть он невежда.
Хёнсик громко рассмеялся:
— Вы, сударь, немного ошиблись. Инспектор Пэ не чистая бумага, а чёрная. Чёрная бумага.
— Это почему же?
— Если бы он был чистой бумагой, на ней хоть ничего и не написано, но в будущем написать можно. А чёрная бумага — на ней уже ничего не напишешь. — И оба рассмеялись.
Кроме того, инспектор Пэ любил порядок. Слова «систематично» и «строго» были его любимыми словами. Вскоре после вступления в должность он собственноручно пересмотрел правила. Это был не пересмотр, а полная отмена прежних правил как не соответствующих принципам педагогики и создание на основе его новой теории величественного свода из более чем двухсот статей. Однажды он созвал всех преподавателей на совещание и лично зачитал каждую статью нового свода, объясняя дух каждой. Начав в час дня, он не мог закончить и к четырём. У инспектора Пэ лоб и нос покрылись потом, голос охрип. У всех преподавателей затекли ягодицы и спина, они то и дело ёрзали. Некоторые, низко опустив голову, начинали храпеть и просыпались, испуганные громким окриком инспектора, разбудившим их от глубокого сна; один учитель, хлопнув дверью, вышел в уборную и больше не вернулся. Тогда Хёнсик, не в силах больше терпеть, заметил: «Это ведь не школьные правила, а государственный закон», — критикуя чрезмерное количество статей. Пятеро-шестеро оставшихся преподавателей (кроме ушедшего в уборную) выразили своё одобрение словам Хёнсика. Однако инспектор своей властью утвердил эти правила. Конфликт между инспектором Пэ и остальными учителями и учениками обострился именно с этого времени.