Хёнсик, выслушав рассказ о злосчастной судьбе Ёнчхэ, на миг оторопел, сопоставив его с собственными детскими лишениями. Что станется с Ёнчхэ теперь, когда она в лапах у того злодея? Позарился ли он на её красоту, чтобы утолить гнусную похоть? Или же хочет продать её тело, чтобы раздобыть денег на выпивку и азартные игры? Как бы то ни было, Хёнсик молил лишь о том, чтобы злодей не успел осквернить Ёнчхэ. Он снова пристально вгляделся в её лицо и фигуру. Ведь известно: когда женщина близка с мужчиной, облик её меняется. В одном ракурсе она ещё казалась девственницей, в другом — уже отдавшейся мужчине. Особенно тонко подведённые брови, гладкий лоб и запах духов, исходивший от тела, — всё это никак не походило на непорочную девушку. В душе Хёнсика внезапно закралось отвращение к Ёнчхэ. Неужто эта женщина, пока её не было, отдавалась бесчисленным мужчинам, чьих имён она и сама не знает? И теми же губами, что сейчас жалуются на судьбу, она целовала чьи-то мерзкие уста, теми же устами произносила слова, обманывавшие и соблазнявшие разных подлецов? А теперь она явилась сюда, льёт слёзы, прикидывается невинной — неужто это коварный план, чтобы, используя нашу давнюю любовь, вновь опутать меня? Подумав так, Хёнсик вспомнил о Сонхён. Вот истинная красавица! И лицом прекрасна, и душой. Сравни Сонхён с этой Ёнчхэ — не будет ли это как разница между феей и уличной девкой? Он снова взглянул на Ёнчхэ. В её глазах стояли чистые слёзы, а лицо выражало скорбь, которую можно было бы назвать святой. Особенно когда он увидел, как нищая старуха, ничем не связанная с Ёнчхэ, сжимает её руку и рот неподдельные слёзы по морщинистым щекам, — сердце Хёнсика переменилось вновь. Нет, нет! Это я грешен. Ёнчхэ меня не забыла, разыскала, обрадовалась, словно брату или родителю, и поведала о своей доле, а я думаю такие подлые мысли — большой грех перед ней. Могла ли дочь столь благородного человека, как Пак Сонсэн, тот нежный бутон Ёнчхэ, опуститься до такого? Верно, она, пройдя сквозь все бури, сохранила верность, как сосна и бамбук. Но как же она жила всё это время с тех пор? Ёнчхэ продолжила рассказ — от того самого похищения до нынешнего дня.
🙝 🙟
Ёнчхэ в конце концов оказалась в руках того злодея. Дом его стоял у подножия горы — лачуга. Сразу видно — жилище ленивого человека. Когда-то, хоть сейчас он и творил такие злодейства, в этой деревне его знали как богача. Но родом он был низок, и его презирали, пока в год Капчин1 не возвысилась сила Тонхака. Тогда даже невежественные крестьяне, обрив голову и надев тханган2, становились страшнее тигра — сам начальник уезда боялся их тронуть. Этот злодей, позавидовав той силе, вступил в Тонхак и, распродав все свои наследные поля и наделы, отдал их движению, после чего остался ни с чем и впал в крайнюю бедность. Надежды стать губернатором или уездным начальником развеялись как дым, и теперь он стал нищим, не имевшим ни клочка земли. Будь у него добрая душа и богатый внутренний мир, бедность не изменила бы его нрав. Но он изначально вступил в Тонхак, мечтая стать внезапным янбаном. Поначалу он ещё блюл видимость благородства, однако, лишившись тюрумаги, тхангана и кожаных башмаков — всего, что необходимо для поддержания репутации, — утратил и её. Злодей решил: любыми средствами добыть деньги, напиться — и ладно. Так он и стал в той деревне известным жуликом и отпетым негодяем. Взяв на себя в постоялом дворе плату за еду Ёнчхэ, он на миг вспомнил о прежнем благородстве, но, поняв, что она девчонка, понёс её на спине — это и было проявлением его гнилой души.
У него было два сына. Старшему уже исполнилось двадцать два, но он всё ещё не был женат; младшему было лет пятнадцать-шестнадцать — лохматый паренёк. Когда злодей впервые понёс Ёнчхэ на спине, он думал отдать её старшему сыну, который из-за бедности не мог жениться. Даже в его очерствевшей, почти звериной душе теплилась любовь к детям. Но когда он шёл с Ёнчхэ на спине по тёмной ночной дороге, где не было людей, тепло её тела, ощущаемое спиной и руками, неудержимо распалило в нём плотскую похоть. По родству она годилась ему чуть ли не во внучки — ей едва исполнилось тринадцать, — и то, что он воспылал к ней вожделением, могло показаться странным, однако, когда тело здорово, а в душе угасли семена нравственности и человечности, это неудивительно. Дома у него была жена, но она, состарившись в многолетней нужде и родив много детей, превратилась в старуху, не дававшую ни капли тепла. И вот такой цветочек, как Ёнчхэ, оказался в его руках. Зверь позабыл о том, чтобы сделать её невесткой, и, не в силах совладать с пламенем похоти, ссадил её с плеч на обочине уединённой горной тропы. Ёнчхэ, ещё совсем дитя, не понимала, какие злые намерения он питает; ей было просто страшно, и, сложив ладони, она снова взмолилась: «Пощадите!» Но он не слушал и, обезумев, повалил её на землю.
Услышав это, Хёнсик вздрогнул всем телом. «Значит, Ёнчхэ уже давно не девица, — решил он. — Даже если бы она сказала, что её не обесчестили, я бы не поверил». Представив, как тот злодей валит Ёнчхэ наземь, Хёнсик одновременно и пожалел её, и почувствовал к ней отвращение, словно она была осквернена. Старуха, затаив дыхание, смотрела лишь на бессильно шевелящиеся губы Ёнчхэ и время от времени вздыхала, приговаривая: «Ах ты, господи…»
Когда злодей повалил Ёнчхэ на землю, она, сама не зная почему, вдруг ощутила невыносимый ужас, изо всех сил ударила его ногой в грудь и закричала, заливаясь слезами. Злодей рухнул как подкошенный. Какой бы слабой и юной ни была Ёнчхэ, она лягнула его в грудь, когда он с яростью набрасывался на неё, — неожиданный удар перехватил ему дыхание. Увидев, что он упал, Ёнчхэ вскочила, швырнула ему в лицо горсть земли и песка, когда он попытался подняться, и бросилась бежать куда глаза глядят. Отбежав немного, она остановилась и прислушалась. Ни звука — только предутренний ветерок овевал вспотевшее лицо. Но Ёнчхэ всё чудилось, что за ней гонится тень злодея, что в руке у него сверкает кровавый нож, и она снова с воплем пустилась наутёк. Пробежав ещё немного, она оглянулась — за ней, держа в пасти что-то беловатое, бежала собака, которую она прежде потеряла из виду. Ёнчхэ обрадовалась и прижала пса к себе. Но вся шерсть его была в крови, а когда она обняла его за голову, то почувствовала, что руки её намокли от хлеставшей из шеи крови. Ёнчхэ в испуге отшатнулась. Собака, тявкнув два раза, задёргала лапами и рухнула на землю. Ёнчхэ растерянно застыла, потом подняла белую тряпку, которую пёс держал в зубах. В смутном свете зари она узнала в ней подол kurтки того злодея. Собака долго дралась с ним, в конце концов загрызла его и принесла хозяину клок одежды, чтобы сообщить о своей победе. Но и пёс был изранен: злодей бил его ногами, колотил кулаками, кусал — во многих местах была содрана кожа, хлестала кровь, а два левых ребра оказались сломаны и проткнули сердце. Не ведая, сколько ещё ему осталось жить, бедный пёс последовал за своей госпожой, чтобы уведомить её — он отомстил за неё — и умереть у ног любимой хозяйки.
«Я долго плакала, обнимая мёртвую собаку», — проговорила Ёнчхэ, и из глаз её вновь потекли слёзы.
🙝 🙟
Хёнсик, выслушав рассказ Ёнчхэ, несколько успокоился. Он снова взглянул на неё, и в нём с новой силой пробудились нежность и любовь. Ему стало стыдно за то, что он сомневался в её добродетели. Ёнчхэ, решил он, чиста как нефрит, как снег. Перед ним отчётливо встал образ той юной, прекрасной Ёнчхэ, которую он видел когда-то в Анжу, и этот образ слился с Ёнчхэ, что сидела сейчас перед ним и повествовала о своей судьбе. Хёнсик задумался. «Верно! Продолжу волю моего благодетеля — стану мужем Ёнчхэ и буду жить с ней в радости до конца дней». И перед его мысленным взором уже встали картины их совместной жизни. Вот они с Ёнчхэ надевают лучшие одежды, стоят перед пастором и дают обеты. Я крепко сжимаю руку Ёнчхэ и краем глаза вижу, как алеют её щёки. Она, счастливая и смущённая, ещё ниже опускает голову. Вечером того же дня мы лежим вместе, обнявшись, и говорим о перенесённых за эти семь-восемь лет муках, о нашей тоске и любви. Ёнчхэ орошает подушку слезами радости, изливая накопившиеся чувства, а я, не в силах сдержать волнения, всем телом дрожа, прижимаю её к себе. Тогда и она, уткнувшись лбом мне в грудь, воскликнет: «Ах, неужто это сон?» — и тоже задрожит. Потом я буду зарабатывать учительством и писательством, построю чистый дом, создам счастливую семью. Когда вечером я вернусь с работы, Ёнчхэ, ждавшая меня, выбежит навстречу и бросится в мои объятия. И мы, по западному обычаю, обнимемся и поцелуемся. А потом родится сын — с такими же большими глазами и круглым лицом, как у Ёнчхэ, и с крепким телосложением, как у меня. Затем родится дочь. Потом ещё один сын. Ах, какая будет счастливая семья!
Но что, если Ёнчхэ ничему не училась всё это время? Что, если у неё нет образования, чтобы понять мои мысли и душу? В детстве она немного читала, но за эти семь-восемь лет без учения она наверняка всё забыла. Ах, что, если Ёнчхэ так невежественна? Смогу ли я создать счастливую семью с такой неучёной женой? Ах, что, если Ёнчхэ невежественна? При этой мысли всё, о чём он только что мечтал, показалось напрасным, и на душе стало холодно. Хёнсик снова взглянул на Ёнчхэ. И её манера держаться, и выражение лица — нет, она не могла быть необразованной женщиной. К тому же руки и одежда говорили о том, что она не знала тяжёлого труда. Как ни смотри, Ёнчхэ похожа на человека из хорошей семьи, получившего хорошее воспитание. Иначе она не держалась бы так уверенно и не говорила бы так скромно и гладко. А поэтичный оттенок её речи — верный признак высокого образования.
Может быть, и она, подобно мне, благодаря чьей-то помощи добилась в жизни того, что имеет? Может быть, кто-то позаботился о ней, и она спокойно окончила какую-нибудь школу? Точь-в-точь как Юн Сунаэ в доме Кима Джанно — разве не могла Ёнчхэ жить у какой-нибудь знатной семьи или у просвещённого господина и учиться? Может быть, в этом году она окончила высшую женскую школу? Вот было бы замечательно! Верно, верно! — успокоив себя, Хёнсик обрадовался. Ему не терпелось узнать, что было с Ёнчхэ дальше. Он был уверен, что её рассказ полностью совпадёт с его предположениями.
Ёнчхэ взяла грушу, которую старуха заботливо очистила для неё, откусила кусочек и, вспоминая прошлое, глубоко вздохнула. То, о чём она рассказывала до сих пор, тоже было нелёгким, тоже достойно слёз, но то, что предстояло рассказать, было ещё печальнее. Когда она думала об этом в одиночестве, её бросало в дрожь, а теперь, когда нужно было поведать об этом другому, нахлынули ещё большая скорбь и стыд. За последние четыре-пять лет Ёнчхэ повидала много людей, у неё было немало подруг, с которыми она сходилась по-братски, пусть и на короткое время. Когда они, собравшись вместе, жаловались на судьбу, говорили обо всём, даже о самом сокровенном, но то, о чём она собиралась поведать Хёнсику, она никому не рассказывала. Она знала: даже если она расскажет, слушатели лишь пожалеют её, но не поймут по-настоящему и не посочувствуют глубоко. Даже самым близким подругам Ёнчхэ не открывала своего положения; она лишь говорила, что рано лишилась родителей и выросла у чужих людей. Она не могла рассказывать об отце — ей было невыносимо больно. Так она глубоко-глубоко запрятала в сердце свою печальную историю. Наверное, если бы она не встретила Хёнсика, так и унесла бы в могилу накопленную в груди горечь и застарелую обиду. Сколько же людей на этом свете, кто мог бы выслушать сокровенные тайны, затаённые в глубине души? В минуты особенно тяжёлой тоски Ёнчхэ не раз порывалась найти человека, который бы ей больше всех сочувствовал, и разок-другой облегчить душу, рассказав о своей горькой доле. Ведь после того, как выплачешься, становится легче. Но все люди, что встречались ей на жизненном пути, — сто из ста — норовили поиграть с ней и сожрать её. Что уж говорить о прохожих, что проходят мимо, не замечая! Даже те, кто приближался с ласковым лицом и мягким голосом, — на самом деле они не любили её и не жалели, а хотели обмануть, одурачить и насытить свою похоть.
🙝 🙟
Теперь, когда Ёнчхэ встретила Хёнсика, о котором помнила и тосковала всю жизнь, она решила поведать ему всё, что накопилось на душе. Мысль о том, что на свете всё же есть человек, готовый выслушать её, наполнила её невыразимой радостью. Но тут же она подумала: по лицу Хёнсика она видит, что он рад встрече и жалеет её. Но что, если он узнает, что она продавала себя, была кисэн3 и пять-шесть лет была игрушкой бродячих мужчин? Как он будет разочарован и опечален! К тому же Хёнсик, как говорят, человек безупречного поведения; не испытает ли он отвращения, узнав, что она опустилась до кисэн? Сейчас он плачет над ней, смотрит с любовью, но стоит ей сказать, что она была кисэн, — не поселится ли в нём ненависть, не покоробит ли его это? Не скажет ли он, нахмурившись: «Ты грязная женщина, не ровня мне»? При этой мысли у Ёнчхэ пропала решимость продолжать рассказ. Радость встречи, словно с воскресшими родителями и братом, угасла, уступив место новой скорби и новому стыду. Ах, всё-таки он чужой! И Хёнсик тоже чужой! Я не могу открыться ему до конца, выложить все свои тайны. Ёнчхэ снова залилась слезами и опустила голову. Зачем я стала кисэн? Почему не стала служанкой, почему выбрала кисэн? Была бы я служанкой, нянькой или портнихой — не пришлось бы мне так стыдиться Хёнсика, я могла бы рассказать ему всё без утайки. Ах, зачем я стала кисэн? Конечно, Ёнчхэ не по своей воле стала кисэн. Она пошла на это, чтобы вызволить отца и двух старших братьев. В день, когда Ёнчхэ впервые допустили повидаться с отцом в Пхеньянской тюрьме, она, увидев его, и удивилась, и опечалилась. Даже в своём детском неведении она почувствовала острую боль в груди при виде его изменившегося облика. Лицо, выглядывавшее из маленького оконца, было страшно измождённым и морщинистым, глаза впали, когда-то белая как снег, красивая борода свисала космами, словно непричёсанные волосы, но больше всего Ёнчхэ ранила его отвратительная одежда, выпачканная жёлтой глиной. Когда она подходила к тюремным воротам, то видела арестантов в таких же жёлтых балахонах, в странных соломенных шляпах, волочащих за собой тяжёлые цепи и несущих вонючие бадьи. Ёнчхэ, впервые видевшая такое, задрожала от страха — ей показалось, что перед ней не люди, а те самые чудовища или черти, которыми её пугали в детстве. «Неужели они такие же люди, как мы? Наверное, они совершили какие-то чудовищные преступления», — подумала она. Когда она проходила мимо, эти страшилища странно косились на неё, и её пронизывал страх до мурашек. Но в наивности своей Ёнчхэ не думала, что и её отец выглядит так же. Она представляла, что он, как и прежде, сидит в чистом тюрумаги и белых нос-ках в своей комнате, перед столиком с книгами, читает и учит молодых людей. До самого приезда в Пхеньян она терпела всяческие муки, но верила: стоит только встретить отца — и она навсегда останется при нём, будет ему помогать, стирать и гладить одежду, а в свободное время снова учиться, как прежде, по «Малому обучению», «Биографиям добродетельных женщин» и «Книге песен». Ей казалось, что лицо отца всегда будет улыбчивым, глаза — светлыми, а голос — ласковым и твёрдым. Прождав в приёмной больше двух часов, она едва сдерживала слёзы радости, когда конвоир повёл её внутрь. При мысли о скорой встрече с отцом в её душе угасли все тяжёлые воспоминания: как в Сукчхоне её мучили деревенские мальчишки, как на следующий день в придорожной харчевне её чуть не похитил злодей, как её мучил золотоискатель близ Соккамни в Сунане, — осталась лишь чистая радость. Она думала, что, когда войдёт в комнату для свиданий, отец выбежит к ней с криком: «Ты пришла!» — и обнимет её. Но когда она вошла, то увидела толстые дощатые стены, конвоиров с длинными мечами, хмуро глядевших на неё и тяжело топающих мимо; отца не было видно. Вместо него стоял какой-то чёрный, заросший бородой стражник — для Ёнчхэ это был просто стражник, хоть на самом деле, наверное, надзиратель — и, держа в руке верёвку, смотрел на неё. «Не плачь, — прикрикнул он, — а то не увидишь отца!» Ёнчхэ сразу пала духом, её охватили страх и печаль. Наконец стражник дёрнул за верёвку — раздался лязг, деревянная заслонка на дощатой стене поднялась, открыв маленькое четырёхугольное отверстие, и она увидела лицо отца, так страшно изменившееся. Были видны только плечи и глаза, лоб скрывала стена. Отец не улыбался, молчал, только неподвижно смотрел на неё; на лице не было прежней теплоты, в глазах погасли улыбка и блеск. Раньше, когда он видел Ёнчхэ, лицо его озарялось улыбкой, теперь же оно было бесстрастно, точно вырезанное из дерева. Ёнчхэ, поражённая, долго вглядывалась в это лицо: «Неужели это мой отец?» Кровь застыла у неё в жилах, тело словно окоченело. Но когда она увидела, как в глазах этого вырезанного из дерева лица, в этих впалых глазницах медленно навернулись слёзы, она наконец осознала — это её отец. «Папа?!» — закричала она и зарыдала. — Что случилось?!» — и Ёнчхэ разрыдалась.