Оспа отступает перед прививкой. Даже если не удаётся избежать её полностью, болезнь протекает в лёгкой форме. Потому в последние годы все делают прививки, и рябых лиц почти не встретишь.
Но есть оспа и у души. А значит, должна быть и душевная натуральная оспа. Любовь, ревность, разочарование, уныние, печаль, коварство, лицемерие, злоба, распутство, счастье, радость, успех — все эти бесчисленные проявления жизни суть разновидности душевной оспы. Так называемые заботливые родители, не в силах вынести страданий любимых детей, всеми силами стараются уберечь их от этой оспы на всю жизнь. Но человеку это не под силу. Невежественные люди ошибаются, полагая, будто оспу насылают духи, — но у этой душевной оспы и впрямь есть свой демон. Он тайком, за спиной бдительных родителей, проникает в души их любимых детей. Потому прятать от детей все ужасные и грязные стороны жизни — всё равно что запирать их в комнате, боясь, что в воздухе полно ядовитых микробов. И тогда внутренности ребёнка, не привыкшего к воздуху, кишащему вредоносными бактериями, при первом же контакте с ними воспаляются, начинается понос, и ребёнок умирает. Но тот, кто с детства привык дышать свежим воздухом и закалил свои внутренности настолько, что они способны сопротивляться микробам, не страшится даже сильных ядов. Совсем как человек, переболевший оспой после прививки, обретает силу противостоять её вирусу.
Сонхён всё это время оставался взаперти, в четырёх стенах. Он и не знал, что в воздухе есть ядовитые микробы. И прививки ему не делали. А теперь в него проник яд ревности. И яд любви. И он не знает, что делать. Если бы он хоть немного изучил жизнь — через религию или литературу, — если бы он знал, что такое любовь и что такое ревность, в этом случае он бы точно знал, как поступить. Но Сонхён столкнулся с такой страшной напастью впервые.
Сонхён проплакал некоторое время, а потом резко вскинул голову. Оглянувшись на своё недавнее душевное состояние, он вздрогнул от ужаса. Глаза Сонхёна округлились.
«Что со мной?» — задержав дыхание, думал он. Это первое в его жизни болезненное переживание наводило на него страх, подобный кромешной тьме. «Что это?» — и мурашки пробежали по всему телу, раз, другой. Потом, тупо глядя на пустой вагон, он подумал: «Как же долго его нет».
🙝 🙟
Сонхёна охватил жуткий страх. Казалось, всё нутро его полыхает огнём, а из ноздрей вырывается чёрное, чадящее пламя. Его собственное хриплое дыхание звучало так, словно рядом стоял огромный дьявол и дышал на него холодом. Тело его, казалось, плыло, плыло прямо в кромешный ад, который он когда-то воображал, изучая Библию. Сонхён, вздрогнув всем телом, обвёл взглядом задремавших там и сям в вагоне пассажиров. Они тоже казались ему ужасными дьяволами. Лица их вот-вот, казалось, вытаращат глаза и бросятся на него.
«Айгу, страшно!» — и Сонхён закрыл лицо руками. Но стоило закрыть лицо, как перед глазами снова встали образы Ёнчхэ и Хёнсика. Они обнимались, щека к щеке, и, казалось, смотрели на него с насмешкой. А то вдруг он стоял рядом, плевал в них, и они оба — Ёнчхэ и Хёнсик — внезапно превращались в ужасных демонов и с рыком «Ам!» бросались на него, вцепляясь зубами. «Айгу, мамочка!» — простонал Сонхён и рухнул на месте. Тело его дрожало мелкой дрожью от неведомого ужаса. Сонхён хотел поскорее вспомнить о Боге и помолиться. Но изо рта вырывалось только «Господи, Господи», других слов не было. Несколько раз позвав Бога, он, сам не понимая зачем, произнёс: «Прости грех этому грешнику». После этого страшные мысли немного отступили, дыхание стало ровнее. Тогда Сонхён, вообразив, что рядом стоит Христос, затих, закрыв глаза.
В это время вернулись Хёнсик и Усон. И случилось то самое — Хёнсик прикоснулся губами к тыльной стороне руки Сонхёна. Тогда Сонхён вовсе не спал. Он знал, что Хёнсик вернулся, но нарочно не открывал глаз. А когда губы Хёнсика коснулись его руки, ему стало так противно, что захотелось ударить Хёнсика по лицу этой самой рукой. «Это всё привычка, заведённая с кисэн», — подумал он.
А потом и Сонхён уснул. Мерцающий электрический свет всю ночь освещал лица этих двух страдальцев. А огромный чёрный паровоз, вытаращив глаза-фонари, нёсся сквозь кромешную тьму и хлещущий дождь. Почти не останавливаясь, почти не подбирая и не высаживая пассажиров, он петлял по горным склонам, проходил сквозь туннели, унося на юг, всё дальше на юг, людей, видевших разные сны.
Оба проснулись, когда поезд подходил к станции Самнянчжин. Короткая стрелка часов уже показывала пять, но небо было пасмурным, и на станции всё ещё мерцали огни.
Кондуктор, зажав фуражку под мышкой, слегка склонил голову и произнёс:
— На двух участках пути повреждения. Отправление не ранее чем через четыре часа.
Проснувшиеся пассажиры, протирая глаза, недовольно загудели: «Что? Что?» — и начали собирать вещи и выходить. Кто-то, выглянув в окно, воскликнул с непонятной — то ли радостной, то ли печальной — интонацией:
— Глядите, вода! Вода!
Железнодорожники в дождевиках, с видом «нас это не касается», безучастно прохаживались вдоль состава. На станции поднялась суета, будто случилось что-то из ряда вон выходящее.
— Давайте и мы выйдем. Четыре часа в поезде не высидишь, — сказал Хёнсик, глядя на Сонхёна.
Сонхён посмотрел на губы Хёнсика, вспомнил, как те касались его руки прошлым вечером, усмехнулся про себя и сказал:
— Выходим! — и первым поднялся.
Хёнсик, взяв чемодан и плед, вышел вперёд. Сонхён, подхватив книгу, которую читал Хёнсик, и свою ручную сумку, последовал за ним. Когда они подошли к выходу, подбежал Пёнъук и, непонятно к кому обращаясь, крикнул:
— Выходите! — а потом, спохватившись, что забыл поздороваться, улыбнулся.
— Да, четыре часа ждать невмоготу. Зайдём в гостиницу, отдохнём немного… Да и на воду посмотрим.
— Тогда и мы выйдем. Подождите минутку! — крикнул Пёнъук и побежал в другую сторону.
Взгляд Хёнсика и Сонхёна тоже устремился туда. Они увидели Ёнчхэ, стоящую у окна, повёрнутого в их сторону, и рассеянно глядящую наружу. Однако казалось, что она их не замечает. «Что же делать?» — подумал Хёнсик. «Ах ты, пройдоха», — подумал Сонхён. Пёнъук подбежал к Ёнчхэ и сказал: «Эй, давай и мы выйдем. Они тоже выходят», — и, оглянувшись, только тогда и Ёнчхэ увидела Хёнсика и Сонхёна. Она тут же слегка кивнула.
Пёнъук шёл впереди, а Ёнчхэ, словно пытаясь спрятаться в его тени, виляя, подошла к Хёнсику. Когда Пёнъук неловко отступил в сторону, Ёнчхэ и Хёнсик оказались лицом к лицу. Ёнчхэ слегка поклонилась Хёнсику, затем, повернувшись к Сонхёну, широко улыбнулась и вежливо поклонилась. Сонхён тоже улыбнулся в ответ. Однако оба они одновременно покраснели.
Четверо вышли через турникет, построившись в ряд. Бездельники-пассажиры с любопытством разглядывали их компанию, кто-то посмеивался, кто-то перешёптывался. Было похоже, что Хёнсик идёт с тремя сёстрами. В зале ожидания они сдали вещи слуге из гостиницы и, следуя за ним, вышли. У поворота станции они увидели Нактонган — реку, красную от глины и медленно несущую свои воды.
🙝 🙟
— Ах, вы только посмотрите на эту воду! — крикнул Пёнъук, прижимаясь животом к ограждению из колючей проволоки и перегибаясь через него.
Остальные трое, про себя думая: «Да уж, вода», — не проронили ни слова.
— Глядите-ка. Вон те дома по самые окна затопило! — указал он на соломенные хижины вдоль дороги, ведущей к линии Масансон.
И правда, воды было много. Слева и справа виднелись только горы, а всё остальное пространство занимала ярко-красная грязная вода. Было слышно, как она с глухим рокотом, закручиваясь воронками, неслась по центру реки, подмывая горные склоны по обеим сторонам, и казалось, что скоро основания этих гор совсем вымоет.
Потоки, не умещаясь в узком русле, смывали всё на своём пути, не оставляя ни одной ямки, ни одной впадины. Всё заполнялось жидкой грязью, которая, казалось, ждала, пока уйдёт передовая вода, чтобы хлынуть следом. Потерявшая русло вода вторгалась даже в деревни, где жили люди, выгоняя их прочь, и захватывала всё: комнаты, кухни, чуланы. А люди, потерявшие кров, — все, взвалив на спину детей и ведя за руку стариков, карабкались вверх, на возвышенности, в горы. Всё то имущество, которое люди берегли пуще глаза, которое ни за что не отдали бы другому, на которое даже пальцем тронуть не давали, — всё это красная вода подхватывала, несла, кружила, а потом, бросив в самую стремнину, увлекала за собой, вертя и кувыркая, в бескрайнее море.
Урожай, выращенный летним трудом, бился и сталкивался в красных волнах. У одних стеблей ломались слабые колени, у других обрывались нежные корешки. Цветы риса, которые должны были к осени, под тяжестью созревших зёрен, склониться тяжёлыми головами в утренних горных туманах, — всё пропало, всё пошло прахом. Вся земля перешла под власть красной воды.
Дождь прекратился, но по небу всё ещё плыли, клубясь, чёрные тучи, готовые в любой момент разразиться ливнем. Они то торопливо убегали на восток, то, словно вспомнив о чём-то, сбивались в кучу и неслись на запад. Временами, будто не в силах больше терпеть, срывались крупные, редкие капли.
На голых высоких горах, словно привязанные к ним вниз головой, повисли внезапно возникшие водопады и ручьи. Казалось, кто-то размашисто начертил на чёрном фоне белые линии. Шум воды, сдиравшей плоть и вымывавшей кости голых гор, сливался со страшным рокотом несущейся реки в величественную симфонию.
Земля, изнывавшая от жажды, напилась досыта и разбухла. Казалось, она пропиталась влагой до самого центра. Всё — и небо, и земля — стало царством воды. Люди стояли посреди этого водного царства, глядя в небо и думая: «Что же теперь будет?» Пёнъук снова посмотрел на Хёнсика:
— Не случится ли неурожай от такого наводнения?
Хёнсик, глядя на людей, медленно карабкающихся на возвышенности, повернул голову к Пёнъуку:
— Не знаю. Хорошо бы дождь прекратился прямо сейчас. Но если он будет идти ещё хотя бы день, то, боюсь, будет совсем плохо.
Пока он говорил, три девушки одновременно смотрели на его губы. Внутри их наполняла тревога и страх, более глубокие, чем их личные переживания. Мысли о «большой воде», «неурожае», шум воды, клубящиеся облака, люди, потерявшие дома и карабкающиеся на возвышенности, — всё это заставило их забыть о себе и почувствовать нечто общее… то есть то, что чувствует любой человек в такой ситуации. Сонхён тоже спросил, глядя на Хёнсика:
— Если дождь сейчас прекратится, эта вода сойдёт до вечера?
— Наверное, до завтрашнего утра ещё будет стоять.
— Если в верховьях дождя не будет, то сойдёт быстро, но если там дожди… — сказала Ёнчхэ, вспомнив, как недавно в Пхеньяне Донган разлился, хотя дождя там не было.
— А в Пхеньяне вода в город заходит? — спросил Сонхён, глядя на Ёнчхэ.
— Ещё как заходит. Внутри городских стен редко, а во внешнем городе часто. Позавчера тоже в лодке по новому городу у внешней стены плавали, — ответила Ёнчхэ, мельком взглянув на Сонхёна.
Сонхён быстро отвёл глаза. Пёнъук, слушая их, усмехнулся про себя: «Ну, вы и разговорились». Заметив его улыбку, Ёнчхэ шагнула ближе к Пёнъуку и, незаметно для других, сжала его руку. Пёнъук крепко пожал её в ответ. Некоторое время четверо молча стояли, уставившись кто куда хотел. Но потом каждый, отбросив общие мысли, снова стал самим собой. И, осознав это, они поняли, что стоять здесь и глазеть больше неинтересно. Однако они продолжали стоять как вкопанные, а затем, словно сговорившись, тихонько развернулись и направились в гостиницу, которая находилась шагах в десяти от них. Горничные и управляющий встретили их возгласами «Ирассьяи!» («Добро пожаловать!»), и четверых проводили в восьмитатамиевую комнату в северном конце второго этажа. Проходя по коридору, они заметили, что все комнаты, похоже, заняты постояльцами, и отовсюду доносились разговоры. Гостиница, благодаря наводнению, процветала. Не успели они расстелить свои подушки и сесть, как снаружи по жестяной крыше гостиницы забарабанил ливень.
— Айгу, а как же те, кто остался без крова? — в один голос воскликнули три девушки, нахмурившись.
Дождь лил как из ведра. В комнате стало тихо.
🙝 🙟
Люди, лишившиеся крова, стояли у подножия горы, промокшие насквозь, вода стекала с них ручьями. Женщины с младенцами на руках, пригибаясь, закрывали детей своими руками и телами. Но от внезапного шквала дождя у некоторых детей перехватывало дыхание, и они начинали отчаянно плакать. Тогда матери, трясясь всем телом, роняли слёзы, смешанные с дождевой водой, стекавшей с головы.
Какая-то старуха, с видом «будь что будет», неподвижно сидела на корточках и смотрела на далёкие горы, закрытые пеленой дождя. Какой-то мужчина средних лет с лохматым парнем, ища укрытия, побежал под навес.
Молодые крестьяне и крестьянки, чьи лица, обветренные солнцем во время летних прополок, почернели, стояли в растерянности, глядя туда, где были их поля, возделанные с таким трудом. Красные волны постепенно накрывали даже те немногие участки, что ещё оставались.
Каждый раз, когда раскат грома сотрясал окрестности, дождь, словно бамбуковая занавеска, с криком обрушивался на переднюю гору, а затем, подгоняемый юго-восточным ветром, наискось перелетал на заднюю. И каждый раз из-под травы, толкая перед собой песок, вырывался поток жидкой грязи. Затем снова гремел гром, и из-за передней горы налетал очередной шквал жестокого ливня. Около сотни людей, стоявших там, не знали, что делать, и замерли. Сначала они испытывали страх и печаль, но через некоторое время мысли исчезли вовсе. Они только вздрагивали и втягивали голову в плечи, когда крупные капли, казалось, готовые разбиться вдребезги, хлестали их по лицам.
Тела людей остыли. Губы посинели, все дрожали мелкой дрожью. Из домов виднелся дым от готовящегося завтрака. Но и он, едва выбравшись из трубы, обессиленный, отбрасывался назад яростными струями дождя.
Дождь, казалось, не собирался прекращаться. Небо, казалось, таяло и превращалось в воду, обрушиваясь вниз непрерывным потоком.
Среди прочих, на склоне холма, подперев спиной груду хвороста, стояло наспех сооружённое укрытие из старой циновки. Под ним сидела молодая женщина в грязной юбке, со страдальческим лицом, сжав губы, которую обнимала старуха в помятой юбке. Над ними, расставив ноги, стоял молодой парень в штанах, вымазанных травяным соком, и, держась за циновку, норовившую улететь на ветру, то прижимал один её угол, то другой.
Молодая женщина, которую баюкала старуха, корчилась от боли, временами вскрикивая: «Айгу, айгу!» В такие моменты старуха крепче прижимала её к себе, а молодой парень наклонялся, чтобы заглянуть ей в лицо. Вода, стекавшая с горы, размывала землю и, обтекая тело старухи, уносилась влево и вправо. Подолы старухи и молодой женщины то покрывались грязью, то снова появлялись из неё.
Вскоре гром унёсся далеко на запад, дождь постепенно стих, и потемневший мир начал светлеть. Когда горы обрели свои очертания, только резкий шум воды, стекавшей со всех сторон, нарушал тишину.
Тогда молодой парень отбросил циновку, наклонился, заглянул в лицо молодой женщине и спросил:
— Ну как ты?
Но женщина только скорчилась, не ответив ни слова. Старуха, ощупывая её руку, сказала:
— Гляди-ка. Всё тело как ледяное. Что же делать? — и, рассердившись, заплакала.
— Что же делать? — нахмурился и молодой человек.
Женщина снова скорчилась и выдохнула сквозь слёзы:
— Айгу, словно кишки разрываются.
Всё её тело было в грязи.
— Эй, а всё-таки сходи в какой-нибудь дом, попроси. Неужели откажут? Ведь есть же жалость!
— В какой дом? Кто же пустит больную?
В этот момент со стороны показались Хёнсик и его спутники, только что позавтракавшие, и медленно направились к ним. Люди, с которых стекала вода, сидели прямо на земле и молча смотрели, как они проходят мимо. Другие постояльцы тоже выходили по двое, по трое, с сигаретами в зубах, поглазеть на воду. Дождь смыл всю грязь, дорога стала ровной и блестящей. Только кое-где пролегли канавки, по которым стекала вода. Пёнъук, шедший впереди, остановился перед стонущей женщиной и спросил:
— Вам нехорошо?
Парень мельком взглянул на Пёнъука и, словно застеснявшись, опустил голову. Подошли и остановились рядом Хёнсик, Сонхён и Ёнчхэ. Женщина, вся в грязи, снова скорчилась и простонала:
— Айгу!
Старуха от этого толчка откинулась назад, потом, кое-как вытирая грязь с рук о собственные рукава и пояс, сказала, не договорив:
— Это беременная, срок уже подошёл. И с самого утра у неё живот схватило…
— А где ваш дом? — спросил Хёнсик.
— Да вон там, под водой остался. Этот проклятый потоп… Ай, люди добрые, помогите!
Женщина снова вскрикнула: «Айгу!» — и, казалось, задохнулась.
Пёнъук взял её за руку, пощупал пульс и, повернувшись к Хёнсику, сказал:
— Слушайте, давайте попросим комнату, внесём больную внутрь и уложим. Похоже, начались роды.
Ёнчхэ и Сонхён поморщились. Сонхён, в особенности, вздрогнул, словно увидел что-то ужасное, и отступил на шаг.
Хёнсик бросился бегом к домам. Все остальные стояли и смотрели ему вслед.