Хёнсик ещё не познал истинной любви — ни к Сонхён, ни к Ёнчхэ. Его любовь оставалась любовью лишь к внешнему облику. Он твердил, что любит Сонхён как собственную жизнь, но ни на йоту не знал её характера. Была ли она холодной рационалисткой или пылкой натурой? Каковы её склонности и привязанности? В чём её достоинства, а в чём недостатки? В чём они сходятся, а в чём противоречат друг другу? В каком направлении будут развиваться её характер и талант? Он не ведал об этом и любил слепо. Его любовь оставалась первобытной, не прошедшей эволюции. Словно дети, привязавшиеся друг к другу и не желающие расставаться. Или как у нецивилизованных народов, где любовь вспыхивает при одном лишь взгляде на красивое лицо. Разница была лишь в том, что у диких племён такая любовь тотчас обращалась в плотскую страсть, тогда как в любви Хёнсика присутствовало больше духовного начала. Однако он знал лишь название «духовная любовь», не постигнув её содержания. Хёнсик не понимал, что истинная любовь рождается из взаимного духовного понимания. Его любовь была типична для юноши переходной эпохи — корейского юноши, который, пробуждаясь, переходил от старой, бессознательной эпохи к новой. Если бы он осознал, что его любовь именно такова, в его судьбе неминуемо произошёл бы великий переворот.
Хёнсик сидел с закрытыми глазами, и события минувшего месяца проходили перед его мысленным взором с чёткостью, будто под микроскопом.
🙝 🙟
Как ни старался Хёнсик, старейшина Ким и его супруга, похоже, не могли поверить в историю его отношений с Ёнчхэ. Когда Хёнсик однажды рассказал им об этом, старейшина Ким усмехнулся:
— С мужчиной такое случается раз-другой, дело обычное.
Хёнсик не стал оправдываться, но его задело, что его личности не доверяют. После этого при встрече с четой Кима он чувствовал и горькую обиду, и стыд. Хёнсику казалось, что старейшина и его жена считают его недостойным быть мужем Сонхён. Сперва они полагали его человеком безупречного поведения и больших перспектив, но, прослышав, что он близок с кисэн и даже ездил за ней в Пхеньян, внезапно решили, что на него нельзя положиться. Хёнсику было досадно, что его ценность определяют одним этим случаем. Если бы можно было, они бы расторгли помолвку, но раз уж дали слово, то из приличия не могут его нарушить. Даже если Хёнсик и человек ненадёжный, такова, видно, судьба Сонхён… Хёнсику казалось, что старейшина думает именно так.
Более того, Хёнсик знал, что некий молодой человек, вернувшийся из США — настоящий хай-класс — положил глаз на Сонхён и всячески за ней увивался. Некий влиятельный человек из церкви вмешался: с одной стороны, он чернил Хёнсика, добиваясь расторжения помолвки, с другой — расхваливал богатство того юноши, его знание английского и образование в Америке, стараясь устроить его брак с Сонхён. Хёнсику было ведомо, что тогда старейшина Ким и его жена на шестьдесят процентов склонились на ту сторону. После того случая Сонхён стала ещё холоднее и порой выглядела озабоченной. Особенно матушка Ким почему-то питала неприязнь к Хёнсику и настаивала на браке дочери с тем вернувшимся из Америки юношей. Но старейшина, как человек благородный и дорожащий своим саном, в конце концов воспротивился этому.
Почти десять дней Хёнсик был в доме старейшины Кима persona non grata. Не в силах сдержать гнев, он три или четыре дня вообще не появлялся у них. Сидел, запершись дома, и терзался в одиночестве от ярости и стыда. Однажды он решил: «Сегодня же сам разорву помолвку», — уже оделся, собираясь выйти, как вдруг Сонхён сама пришла к нему впервые и ласково спросила:
— Вы нездоровы?
Следом вошла Сунаэ с корзиной фруктов. Видимо, решив, что он болен, они пришли проведать. Сонхён добавила с радостным видом:
— Вчера выдали проездные документы.
Гнев Хёнсика мгновенно улёгся.
— Вовсе нет. Я совершенно здоров.
Тогда Сонхён и Сунаэ пристально посмотрели на него. Сонхён, разумеется, знала о происшедшем в их доме. Она понимала, что родители недоброжелательны к Хёнсику. И сама она, по правде говоря, не питала к нему тёплых чувств. Но когда она увидела, как отец с матерью выказывают неприязнь, а Хёнсик, почуяв это, не показывается уже дня три-четыре, в ней возникла жалость к нему и какое-то нежное чувство. Потому она и пришла к нему вместе с Сунаэ. В тот миг Сонхён казалось, что Хёнсик бесконечно мил. Хёнсик прочёл это в её глазах и возрадовался безмерно.
Однако это была жалость, похожая на желание прыгнуть в воду, чтобы спасти утопающего. Жалость, которая действует лишь мгновение и не может длиться долго. Любовь между супругами не должна быть такой. Нужна иная: «Жив он — живу и я. Счастлив он — счастлива и я. Мы с ним — одно тело». Любовь Сонхён к Хёнсику походила на жалость к утопающему. Хёнсик, хоть и не осознавал этого столь отчётливо, до какой-то степени угадывал, что творится у неё на душе.
И всё же для Хёнсика Сонхён была незаменима. Ему казалось, что вся его дальнейшая жизнь зависит только от неё. Даже если бы она сказала: «Ты мне опостылел, убирайся», — даже если бы плюнула ему в лицо или ударила ногой, он всё равно должен был цепляться за подол её юбки. Пусть ходить в дом старейшины Кима было неприятно и встречаться с Сонхён — тоже неприятно. Но эта неприятность всё же лучше, чем потерять ту, кого любишь больше всех, и предаваться отчаянию и скорби. Лучше отрубить руку или ногу, чем всему телу провалиться в огненную яму.
Так Хёнсик влачил эти дни в муках. Однако за два-три дня до отъезда отношение старейшины и его супруги к Хёнсику вдруг переменилось: они стали чрезвычайно любезны, а Сонхён — ещё более ласковой и близкой. Хёнсик, хоть и сомневался в переменчивости людских сердец, был на седьмом небе от счастья. Особенно в день перед отъездом, когда старейшина с женой призвали его вместе с Сонхён, вознесли за них обоих горячую молитву, а затем снова и снова наставляли их, всё время говоря: «вы оба», — Хёнсик испытал радость, какой не знал прежде. Слова «вы оба» словно соединяли его и любимую Сонхён в единое тело. Даже Сонхён мельком взглянула на него и чуть улыбнулась. Все четверо молились, чтобы это мгновение длилось вечно.
🙝 🙟
Теперь Хёнсик думал, что впереди его ждёт только улыбающееся счастье. Даже когда они прощались с друзьями у Намдэмуна, он испытывал лишь радость. Увидев, как Хигён и его компания стоят позади провожающих и пристально глядят на него, он, конечно, почувствовал некоторую боль в груди, но, взглянув на Сонхён, стоявшую рядом, забыл обо всех печалях. Теперь он вместе с Сонхён отправится за двадцать тысяч ли, на другой край света, проведёт там четыре-пять лет в радостной учёбе, а затем, под всеобщее ликование, вернётся через Намдэмун, взяв Сонхён под руку. Тогда те же люди, что стоят здесь сейчас, встретят его с ещё большим чувством — с ещё большим уважением и почтением. При этой мысли он впервые почувствовал ностальгию по Сеулу, а Намдэмун показался ему родным. Казалось, Намдэмун существует лишь для того, чтобы провожать и встречать его — счастливца. И уж конечно, нет нужды описывать чувства Хёнсика, когда в ушах засвистел свисток кондуктора и раздались крики «Мансэ!».
Сонхён была женщиной. Пусть она была современной барышней, полной честолюбия и тщеславия, и радовалась поездке в Америку на учёбу, но когда любимые отец, мать, братья и сёстры, подруги начали медленно удаляться в окне вагона, слёзы, скопившиеся в груди, хлынули потоком. Она зарыдала в голос, сама того не замечая, и рухнула на скамью. Хёнсик сперва тихонько похлопал её по плечу:
— Ну же, вставайте. Вытрите слёзы, — но понял, что теперь не время для такой щепетильности. Помедлив мгновение, он просунул руку под грудь Сонхён и помог ей подняться. Кожа Сонхён под его рукой была мягкой и тёплой. Сонхён тоже поднялась, на мгновение сжав его руку, и, вытирая слёзы платком, улыбнулась:
— Ах, что за вид! Японцы, наверное, смеются.
Глаза и щёки, покрасневшие от слёз, казались ещё красивее. Японцы и впрямь улыбались.
Усон сидел на заднем сиденье, слегка улыбаясь, слушал, о чём говорят Хёнсик и Сонхён, и читал газету. Вдруг он повернул голову:
— Послушай-ка, дело плохо.
Хёнсик, смотревший только на Сонхён и совсем забывший об Усоне, вздрогнул и обернулся:
— А? Что?
— Ха-ха-ха, не пугайся так, но... Сегодня утром в Кёнсан-Намдо и Кёнсан-Пукто, а также в Чолла-Намдо и Чолла-Пукто начались проливные дожди. Уровень воды в Кымгане и Нактонгане поднялся более чем на десять чинов.
— Где? — Хёнсик взял у Усона газету.
— Значит, железную дорогу могло размыть?
Сонхён тоже округлила глаза. Усон высунулся в окно и огляделся:
— И то верно, всё дождь копили, копили...
Были уже сумерки, в точности разглядеть ничего не удавалось, но небо затянули чёрные тучи, и порывистый холодный ветер то и дело приносил тяжёлые капли дождя. Другие пассажиры, прочитав новость, заговорили с беспокойством, что пути могло повредить. Впрочем, Хёнсика и Сонхён это особенно не тревожило. Если дорога размыта — можно остановиться в гостинице и подождать.
Вот тогда-то и появился Пёнъук, разыскавший Сонхён. Затем Сонхён ушла с Пёнъуком, потом вернулась, Хёнсик спросил, кто этот человек, что сопровождал Пёнъука. Сонхён ответила: «Говорят, это Пак Ёнчхэ. Очень приличная девушка». Наконец, Усон сходил на разведку и доложил: «Та самая». Так всё и было.
Перебирая в памяти минувшее, Хёнсик наконец сказал Сонхён:
— Надо бы пойти повидать госпожу Пак Ёнчхэ.
— Сходите, — ответила Сонхён. Хёнсику почудилось в этих словах нечто особенное. И вправду, Сонхён всё это время была чем-то недовольна. «Так это та самая кисэн, Вольхян? Говорили, она умерла — значит, ложь? В душе таит всякие злые умыслы, а снаружи прикидывается такой кроткой?! Неужели добряк Пёнъук попался на её удочку? Уж не нарочно ли она села именно в этот поезд, прослышав, что мы с Хёнсиком уезжаем сегодня? А может, Хёнсик до сих пор не забыл Ёнчхэ и тайком сообщил ей о дне отъезда, чтобы повидаться ещё раз перед отъездом в Америку?» — Эти мысли вызвали в Сонхён приступ ревности, и она резко отвернулась. Хёнсик долго смотрел на её недовольное лицо, а потом, словно оправдываясь, сказал:
— Но раз уж знаешь, что она в том же поезде, как можно сделать вид, что не замечаешь?
Он снова сел, ожидая ответа. Сонхён помолчала, потом улыбнулась:
— Что ж, сходите. Кто же вам запрещает?
Последней фразы можно было бы и не говорить. Хёнсик опустил голову, посидел неподвижно, потом вдруг встал:
— Тогда я схожу.
И сказал Усону:
— Я пойду повидаю госпожу Ёнчхэ.
— Ага, сходи. И передай от меня привет, — ответил Усон, мельком взглянув на Сонхён. Он задумался, чем же обернутся отношения этих троих.
Даже после того как Хёнсик увидел Ёнчхэ и вернулся, на душе у Усона было неспокойно. Особенно хотелось ему узнать, почему Ёнчхэ переменила своё решение умереть и что стало причиной её отъезда в Японию.
🙝 🙟
Прежде Усон хвастался Ёнчхэ как красавицей, но, увидев, что она хранила верность Хёнсику до сих пор и была готова умереть из-за случая в Чхонънянни, он полюбил её как идеальную женщину, в которой сочетаются красота, талант и добродетель. Не будь они связаны дружбой с Хёнсиком, он бы, возможно, в какой-то мере потерял голову.
Узнав, что Кевольхян, в которую он был безумно влюблён, на самом деле — Пак Ёнчхэ, хранящая верность Хёнсику, Усон почувствовал, словно внутренности разрываются. Но он, дороживший дружбой и считавший себя человеком благородным, изо всех сил подавил свои чувства и решил сделать всё возможное для Хёнсика и Ёнчхэ. «Если Ёнчхэ станет женой Хёнсика, я буду всю жизнь общаться с ней как с женой друга. И это уже будет для меня счастьем», — думал он. Однако когда Ёнчхэ, оставив то печальное прощальное письмо, уехала в Пхеньян, Усон почувствовал глубокую печаль и разочарование. Хотя он считал идеалом не поддаваться чувствам к женщинам, с тех пор и доныне он ни на миг не забывал Ёнчхэ. Если заглянуть в его дневник, можно заметить, что перед сном он непременно сочинял по одному стихотворению, думая о Ёнчхэ.
И вот теперь, узнав, что Ёнчхэ, которую считали умершей, жива и едет в том же поезде, сердце Усона забилось сильнее — это было естественно. К тому же он видел, как Хёнсик вместе с прекрасной Сонхён заключил прекрасный союз и отправляется за прекрасным образованием, и зависть его усилилась. Усон представил свою жену — ей уже под тридцать, она родила ему нескольких сыновей, повязана передником, стирает детские пелёнки. Она ничего не понимает. Умеет только готовить, шить и рожать детей. За десять с лишним лет брака он ни разу не сидел с ней рядом задушевно беседуя и уж, конечно, ни разу не делился своими мыслями. Они находились вместе только когда ложились спать. Жена будто существовала лишь для него самого. Он заходил в её комнату как вдовец, который, не в силах сдержать плотское желание, идёт к проститутке.
Так шло время: родились сыновья, родились дочери, они называли друг друга «муж» и «жена». И всё же за десять лет совместной жизни они так и не узнали душ друг друга и даже не пытались узнать. Поистине удивительно. Но Усон считал это неизбежной судьбой и никогда не пытался вырваться из этих отношений. «Жена есть жена, — думал он. — Корми её дома, пусть рожает детей, а я буду навещать её время от времени — и довольно. А то, чего не получаю от жены, добуду от кисэн». Он полагал, что институт кисэн в мире существует именно для этого. Когда они с Хёнсиком спорили на эту тему, Хёнсик настаивал на строгой моногамии, Усон же утверждал, что завести наложницу или ходить к кисэн — вовсе не грех для мужчины. И впрямь, по мнению Усона, без наложниц или кисэн он бы не выдержал долгую жизнь. Хотя полигамия Усона и моногамия Хёнсика отчасти проистекали из старой корейской морали и западной христианской морали соответственно, другая половина наверняка коренилась в их собственных обстоятельствах. Если бы Усону отдали Ёнчхэ и если бы Ёнчхэ полюбила его, он бы с того же дня перестал ходить к кисэн.
В таком положении Усон страшно завидовал участи Хёнсика и считал свою собственную глубоко несчастной. Ему тоже хотелось путешествовать поездом с любимой женой и странствовать за границей. Развлекаться с кисэн тоже неплохо, но в кисэн — непонятно почему — чего-то не хватало. Как бы кисэн ни выказывала ему расположение, как бы она ему ни нравилась, в глубине души всегда оставался маленький изъян. И изъян этот был не мал, а велик. Во-первых, вероятно, из-за отсутствия того чувства, когда души сливаются и переплетаются, а во-вторых, из-за отсутствия уверенности — «она моя», что является главной силой любви. Если заплатить много денег и выкупить кисэн, она станет «моей», но духовного слияния человеческими усилиями не достичь. Любовь к внешности поверхностна, поэтому быстро остывает. Любовь духовная глубока, оттого долговечна. Однако любовь лишь к внешности — это любовь животных, а любовь лишь к духу — любовь призраков. Только любовь, соединяющая тело и дух, становится всеобъемлющей, как Вселенная, глубокой, как море, и бесконечно гармоничной, как весенний день. Люди не говорят об этом вслух, но втайне день и ночь ищут именно такую любовь. Но такая любовь — словно золото или яшма: на тысячу человек едва ли один, на десять или сто лет — найдётся ли хоть один, неизвестно. Оттого женщины завидуют Чунхян, а мужчины — Ли Дорёну. Сами они никогда не вкушали такой любви наяву, поэтому, видя её в романах, пьесах или стихах, они радуются, смеются и плачут. В Чосоне со времён сотворения мира была лишь любовь Чунхян и Ли Дорёна. Каждый хочет стать Чунхян или Ли Дорёном, но никто и близко к этому не подошёл. Порочная брачная система Чосона за сотни лет иссушила и убила семена любви, принесённые людьми с неба в их сердцах. Усон был одной из её жертв.