Бёнок и Ёнчхэ глубоко привязались друг к другу. Когда они сидели вдвоём, то забывали о времени, увлечённые разговорами. Ёнчхэ вкусила от Бёнок новые знания и западные чувства, а Бёнок от Ёнчхэ — старые знания и восточные чувства. Бёнок прежде не выносила ничего старого. Однако, столкнувшись с хорошо осмысленными мыслями Ёнчхэ, она поняла, что и в старых идеях есть много привлекательного. Так что ей даже захотелось заново изучить «Сохак», «Ённёджон», китайские стихи и письменность. Она достала покрытую пылью «Комунджинбо» и стала учиться у Ёнчхэ то одному, то другому, заучивая выученное наизусть. «Как же интересно!» — радовалась она, словно ребёнок, и громко декламировала вслух. Отец, услышав, как Бёнок читает стихи, хмыкал — то ли хваля, то ли насмехаясь.
🙝 🙟
Бёнок учится музыке. Однажды, играя на комунго, она сказала Ёнчхэ:
— Дома меня ругают за то, что я учусь музыке. Говорят: «Ты что, клоуном собралась стать?» И денег на учёбу не дают. Я плакала, кричала, капризничала, но всё же добилась разрешения учиться. Дома меня считают распутницей. Ну, старший брат ещё кое-как терпит. — И она засмеялась.
Она с увлечением играла на комунго, но стоило снаружи послышаться кашлю отца, как она тут же прекращала и, словно капризничая, передёргивала плечами и смеялась. Ёнчхэ тоже сказала, что звуки комунго прекрасны. Она не слышала много западной музыки, и музыка в парке Тапголь не казалась ей особенно интересной, но теперь она постепенно начинала понимать прелесть западных мелодий.
Бёнок находила удовольствие в комунго, китайских стихах и разговорах с Ёнчхэ. Порой она даже забывала о комунго, настолько увлекал её новый вкус китайской поэзии. И всё же Бёнок, суетясь, помогала невестке по хозяйству. Однажды она надела широкую, в крупную складку, старую юбку своей бабушки, засучила рукава, взяла мотыгу и, обливаясь потом, выполола все сорняки в углах двора, под забором и в ограде, а потом сходила к соседям, раздобыла цветы и пересадила их. Грязными руками она вытирала пот, и лицо её покрылось желтоватыми разводами. Когда она мотыгой копала твёрдую землю, вошёл отец, пристально посмотрел на неё, остановился и, улыбнувшись, сказал:
— Пёнок, видно, придётся тебя отдать замуж в крестьянскую семью.
Мать, увидев её, тоже засмеялась:
— А ну, брось! Жарко ведь, разве тебе пропалывать надо?
Бёнок тоже рассмеялась:
— Вот увидите! Весь дом превратится в цветник.
Однако, заметив, что отец и мать не придают особого значения её посадке цветов, она обернулась к стоявшей рядом Ёнчхэ и, смеясь, сказала:
— Раз они цветы ни во что не ставят, с чего бы им любить обучение музыке? — И добавила: — Я уж как-нибудь, но поймаю пару иволг и повешу клетку у дверей отцовской комнаты. Неужели он будет против иволгиного пения? Как думаете, остроумно?
Ёнчхэ тоже улыбнулась:
— Да, остроумно.
— Люди, которые не знают красоты цветов, не знают прелести пения иволги, разве они не жалки? — спросила Бёнок, словно ища одобрения, и посмотрела на Ёнчхэ.
Ёнчхэ хорошо поняла её мысль. Она недавно выучила слово «искусство» и теперь наконец осознала его значение. Кисэн тоже в некотором роде художница. Только она использует своё искусство низким образом, подумала Ёнчхэ. Знаменитые кисэн прошлого были художницами: они играли музыку, танцевали, слагали стихи и песни, рисовали. Значит, те, кто дошёл до наших дней, — это и есть художницы. Тогда и она сама — художница. Неужели стать художницей — её призвание? Может, и ей стоит учиться музыке, как Бёнок? Оказалось, что и танцы, и пение, которые она до сих пор считала врагами, теперь приобрели смысл. Так, мало-помалу, Ёнчхэ оставила мысли о смерти и решила стараться жить радостно вместе с Бёнок. В душе Ёнчхэ зародилась радость.
Бёнок тоже видела, что Ёнчхэ меняется, и радовалась этому. Она советовала ей учиться танцам и вокалу, рассказывала, что в Токио есть музыкальная школа, где этому обучают профессионально, и что, хорошо овладев вокалом и танцем, можно добиться мировой славы. Бёнок была совершенно очарована голосом Ёнчхэ. Если её неумелое пение звучало так прекрасно, то как же красиво она запоёт, когда освоится?
Дом Бёнок находился за западными воротами Хванджусона. Место было тихое и опрятное. По соседству было не много домов, и девушки часто гуляли вдвоём, взявшись за руки, на закате. Во время прогулок они говорили о сказочном будущем. Они опускали ноги в ручей, струящийся среди зрелых трав, и пели в унисон. Они говорили так:
— Дома всё настаивают, чтобы я вышла замуж.
— И за кого же?
— Кто знает. Говорят, если будет по нраву вам, то и ладно. На этот раз — твёрдый приказ: обязательно выходить замуж.
— И что же вы решили?
— Только когда сама захочу, тогда и пойду, — сказала она, словно ей было трудно говорить, задумалась на мгновение, потом улыбнулась, покраснела и призналась: — У меня тоже есть любимый человек.
Ёнчхэ тоже улыбнулась:
— Где же он? В Токио?
— Да. Но дома сильно противятся. Он — побочный сын. К тому же беден… Хо… Но сам он очень хороший человек. И лицом пригож, и статью, и талантлив, и сердце у него широкое и нежное… Ах, я слишком расхвасталась. Но это не хвастовство. Думаю, вы, Ёнчхэ, тоже полюбили бы его. Когда-нибудь я вас познакомлю. Только смотрите не отбивайте! — и она засмеялась, глядя на Ёнчхэ.
Ёнчхэ, опустив голову, тоже улыбнулась.
Так прошло четыре-пять дней. Ёнчхэ не сообщила ни старухе в Сеуле, ни Хёнсику, что она жива. Она надеялась, что когда-нибудь они встретятся. Как же ей теперь жить дальше?
🙝 🙟
Ёнчхэ постепенно узнавала жизнь этого дома. Для неё, давно не знавшей вкуса семейной жизни, эта семья — с отцом, матерью, братом, сестрой — казалась райским садом, полным радости и счастья. Но, присмотревшись, она видела, что и здесь есть печали и страдания. Во-первых, между отцом и сыном нет согласия. Сын, изучив в Токио экономику, хотел на свои средства основать какую-нибудь компанию, но отец считал это рискованным делом и решительно возражал. Что касается учёбы дочери в Токио, сын был «за», а отец — «против», говоря: «Что девчонке столько учиться? Лучше бы скорее замуж выходила». Каждый раз, когда дети приезжали на каникулы, отец возражал раз или два, но в конце концов уступал сыну. Прошлым летом его возражения были столь сильны, что он отказался давать деньги на проезд в Токио. Дочь проплакала два дня, а сын с матерью, тайком от отца, изыскали средства и купили билет. Так дочь уехала в Токио, даже не попрощавшись с отцом. Несколько дней после этого отец сердился и почти не разговаривал с домашними, но вскоре спросил: «Эй, вы отправили ей деньги на учёбу за этот месяц? Дайте ей на одежду».
И на этот раз отец твёрдо намеревался выдать дочь замуж, а сын настаивал, что нужно дождаться её выпуска. Они несколько раз ссорились. Отцу приглянулся сын его друга, окончивший Кёнсонское профессиональное училище и работающий секретарём в каком-то суде. Узнав, что тот в прошлом году овдовел, отец решил во что бы то ни стало сделать его своим зятем. Но сын был против. Этот человек — из богатой семьи, с шестнадцати-семнадцати лет вёл несколько распутный образ жизни, а потом, желая получить должность, поступил в профессиональное училище. Как и многие нынешние молодые люди, он не имел ни высоких идеалов, ни больших целей. Он кичился лишь золотым галуном и ношением сабли, раз в месяц заигрывал с кисэн и, кроме жалованья, каждый месяц брал у родителей несколько десятков вон. Он был высокомерен, легкомыслен и тщеславен. Однако отец, неизвестно чем прельщённый, считал, что нет человека лучше этого. Но сын не только не любил его, но и презирал. Так между отцом и сыном не было единогласия ни в чём. Отец считал сына упрямым, незрелым и непослушным родителям, а сын почитал отца упрямым, невежественным и не понимающим, как меняется мир. И всё же отец признавал искренность сына и то, что тот пользуется уважением среди друзей; а сын знал об искренности отца и его нежной любви. Поэтому, хотя они во всём расходились, в чём-то между ними было неуловимое единство. Мать не имела особого мнения, но чаще соглашалась с сыном. Всякий раз в таких случаях отец искоса взглядывал на мать, и она тоже искоса взглядывала на него. Но это было похоже на то, как дети косятся друг на друга — вскоре всё улаживалось.
Следующей заботой было отсутствие любви между сыном и его женой. За десять с лишним дней, что Ёнчхэ жила в этом доме, она ни разу не видела, чтобы муж и жена разговаривали друг с другом. Они, словно прохожие, мельком взглянув друг на друга, отворачивались или выходили. Однако жена днём и ночью стирала и гладила мужнину одежду. С тех пор как появилась Ёнчхэ, она каждую ночь спала в одной комнате с невесткой и дочерью. Сын же, видимо, ночевал один в гостевой комнате. Ёнчхэ чувствовала себя неловко и попросила Бёнок перейти в другую комнату. Бёнок засмеялась:
— Не беспокойтесь. Наш старший брат сюда не заходит.
— Почему?
— Не знаю. Раньше такого не было, а после поездки в Японию он стал отдаляться. — И, приблизив губы к уху Ёнчхэ, она добавила: — Поэтому моя невестка плачет мне в жилетку. — И вздохнула с сочувствием.
Ёнчхэ тоже стало жаль невестку. Зачем он отвергает такую благовоспитанную и добросердечную женщину?
— Что же ему не нравится?
— Не знаю. Нечему, кажется, не нравиться, но любви нет. Я как-то спросила брата, он сказал: «Сам не знаю, почему, но видеть её не могу». Может, потому что она старше его? Вот беда! — и она покачала головой.
Ёнчхэ удивилась:
— Невестка старше вас?
Она тоже называла ту невесткой — и другого подходящего обращения не было, и ей хотелось так её называть.
— На пять лет, — засмеялась Бёнок. — Когда невестка только вышла замуж, моему брату было всего двенадцать… А ей — семнадцать. Какая уж тут любовь? Можно сказать, невестка его вырастила. А когда он вырос, то стал… — и она тихо засмеялась. — Брат — человек очень сердечный и добрый, но, видно, любовь не подчиняется воле.
Две девушки безгранично сочувствовали этой супружеской паре.
Ёнчхэ спросила:
— Что же теперь делать? Так ведь и жить нельзя.
— Говорят, сейчас многие молодые пары живут так. Это большая проблема. Надо бы поскорее решить этот вопрос… — и две девушки переглянулись.
🙝 🙟
Несогласие между отцом и сыном ещё можно было вытерпеть, но отсутствие любви между мужем и женой — это поистине невыносимо. Хотя это и чужая жизнь, Ёнчхэ, прожив с ними всего десять дней, уже тревожилась. Ей хотелось, если возможно, примирить супругов. И жена, и муж казались ей сердечными людьми. Чем дольше она общалась с невесткой, тем больше та ей нравилась, и теперь она искренне хотела называть её «невестка». В её душе зародилась любовь, похожая на прежнюю любовь к Вольхве. Конечно, не было того чувства почтения и доверия, которое она испытывала к Вольхве, но невестка казалась ей бесконечно милой и бесконечно жалкой. Поэтому Ёнчхэ старалась быть рядом с ней, составлять ей компанию в разговорах, утешать при любой возможности. Невестка тоже сблизилась с Ёнчхэ и делилась с ней сокровенными мыслями. Бёнок была сердечной, но в ней чувствовалась некоторая резкость, а Ёнчхэ — мягкой и нежной. Поэтому невестка считала беседы с Ёнчхэ единственной отрадой. В чём-то Ёнчхэ была ей даже ближе и дороже, чем золовка. Она крепко сжимала руку Ёнчхэ и восклицала: «Ах, что же мне делать!»
Но самым мучительным были мысли самой Ёнчхэ. Сама не зная почему, она почувствовала некоторое влечение к мужу невестки. Сначала она думала, что это из-за того, что он брат подруги, но постепенно его образ стал возникать в её мыслях всё чаще и ярче, и каждый раз, когда она мельком видела его, сердце её начинало колотиться, а лицо заливалось краской. Ей казалось, что и он смотрит на неё нежным взглядом. Сколько она ни старалась подавить это чувство, оно не подчинялось. Даже лёжа в постели, она не могла уснуть — перед глазами стояло его чуть широкое лицо. В такие моменты она обнимала лежавшую рядом невестку, и та тоже обнимала её. Ёнчхэ было и стыдно перед невесткой, и совестно. Она говорила себе, что надо скорее уехать из этого дома, и в то же время ей не хотелось уезжать. Так у Ёнчхэ появилось новое страдание. В последнее время она часто сидела, уставившись в одну точку, и вздрагивала, когда её спрашивали: «О чём задумались?»
С этих пор Ёнчхэ всё сильнее тосковала по мужчине. Она и раньше жила одиноко и безрадостно, но теперь к этому одиночеству и безрадостности примешалась иная, более сильная тоска, которая давила ей на грудь. Прежде она чувствовала себя одинокой, словно одна во всём мире; теперь же она чувствовала себя словно половинкой. Другая половинка должна была появиться, чтобы она стала целой. Беспричинно её сердце начинало биться, лицо горело. Она чувствовала то усталость, то опьянение. Ей хотелось на что-то опереться, к кому-то прижаться.
Ёнчхэ тихо сидела и перебирала в памяти мужчин, с которыми сталкивалась до сих пор. Тех, кто хватал её за руку, кто обнимал, засовывая руку под мышку, кто насильно прижимался щекой, кто соблазнял похотливым взглядом и запугивал надменными речами. Теперь даже те ненавистные и противные мужчины дарили ей какое-то невыразимо тёплое ощущение. Ощущение прикосновения мужского тела к её телу снова оживало и щекотало. Как хорошо было бы, если бы сейчас рядом оказался мужчина. Кто угодно — отдала бы руку, если бы он попросил, прижалась бы, если бы обнял.
Ёнчхэ думала о Син Усоне и Ли Хёнсике. Из всех мужчин, с которыми она общалась за эти годы, Син Усон привлекал её больше всех. Он был статен, обладал весёлым нравом и какой-то необъяснимой силой притяжения. Однажды вечером, когда они сидели вдвоём и Усон утешал её, сердце Ёнчхэ дрогнуло. Ей хотелось припасть лбом к его груди и сказать: «Возьмите меня к себе». Но тогда она была убеждена, что всецело принадлежит Хёнсику, и, скрежеща зубами, сдерживала себя. В течение всего этого времени она считала великим грехом даже мысль о другом мужчине и, чтобы подавить её, щипала себя. Поэтому до сих пор Ёнчхэ не была самостоятельным человеком, а лишь формой некоего морального закона. Словно шелковичный червь, вьющий кокон и забирающийся внутрь, она построила себе дом из какой-то непонятной «целомудренности» и считала его своим миром. Но теперь этот дом рухнул, и Ёнчхэ впервые вырвалась на широкий простор. Особенно после встречи с Бёнок в поезде она поняла, что мир, который она считала единственным, на самом деле — ничтожный мираж, что в жизни есть свободный и радостный, широкий мир. И только теперь Ёнчхэ стала свободным человеком, стала молодой, стала молодой и прекрасной женщиной. В груди её наконец-то закипела человеческая кровь, зажглось человеческое чувство. Ёнчхэ осознала, что её душа полностью переменилась. Словно она родилась в тёмной и тесной темнице, а теперь впервые вышла в мир, где светит солнце, дует ветер, цветут цветы и поют птицы. Ёнчхэ играла на комунго, играла на скрипке. Но все звуки теперь обрели новый оттенок. И в глазах её стояли слёзы, в которых, казалось, смешались радость и печаль.
🙝 🙟
Хёнсик жил словно в сладком сне. Каждый день он учил Сонхён английскому, а после уроков они подолгу беседовали. Сонхён уже привыкла и, хотя ещё стеснялась, понемногу начала шутить. Но Сунаэ по-прежнему не улыбалась и была неразговорчива. Иногда, увлёкшись беседой с Сонхён, Хёнсик вдруг замечал сидящую неподвижно Сунаэ, замолкал и виновато косился на неё. Сунаэ не старалась избегать его взгляда: ей было всё равно, смотрит на неё Хёнсик или нет, она сидела и смотрела перед собой. Когда так случалось, у Хёнсика пропадало желание говорить, и он тоже замолкал, а Сонхён принималась нервно листать страницы книги. Иногда Сунаэ поднималась первой и выходила, а Хёнсик и Сонхён молча смотрели ей вслед. Спина у Сунаэ была немного сутулая, и в ней чувствовалась какая-то печаль. Тогда они переглядывались и улыбались. Но, улыбаясь, каждый не понимал, что означает улыбка другого.