Tellura
← Вернуться к роману

Главы 61–80 (5/6)

Глава 23 · 2572 слов · ~13 мин чтения


Зачем он родился на свет? Что сделал, какую радость познал? И всё же та старуха до сих пор жива. Заболеет — пьёт лекарство, наступает зима — надевает ватную одежду. Кажется, она вовсе не думает умирать. Кто знает, может, ждёт, что завтра или в будущем году случится новая радость. Но наступает утро, сменяющее ночь, и она снова встаёт с постели, варит рис, стирает бельё. Однажды Хёнсик, заметив, как она, постирав, похлопывает себя по пояснице и закуривает, сказал:

— Значит, живёте ради удовольствия покурить?

Старуха тогда едва заметно улыбнулась. Хёнсик не понял смысла этой улыбки. Было непонятно: то ли «да», то ли «нет». Никому не понять этого смысла. И сама старуха его не понимает. Но всякий, кто ни взглянет, решит: цель её жизни — курить. В дыму её трубки — всё её счастье и все дела. Почти половину из двадцати четырёх часов в сутки она проводит, глядя на табачный дым. Не моргая, неотрывно смотрит она на едкий дым — в этом центр её существования. Отними у неё трубку — это всё равно что отнять жизнь. Трубка с бамбуковым чубуком, стоящая вечно на тёплом месте, в трёх местах обмотанная тряпками, — вот её жизнь. Если изо рта старухи перестанет идти дым, это будет означать, что в её теле остановилась кровь. Не знаю, думает ли она сама об этом, но со стороны иначе не подумаешь. Никакой другой цели в жизни у неё, похоже, нет — только курить.

Когда Хёнсик ворвался в смятении, неизвестно, о чём она думала. Скорее всего, ни о чём — просто смотрела на поднимающийся клубами дым. Если же в голове у неё и были какие-то мысли, то, наверное, воспоминания молодости, смутные, словно видимые сквозь туман. Как она заправляла делами в доме какого-нибудь важного господина; как лежала в объятиях молодого, красивого гостя; или как вкладывала в пухлую ручку младенца свою мягкую полную грудь; или как её выросший сын умер в пляске; или как она когда-то и где-то носила красивые одежды и ела вкусную еду. Наверное, раз за разом эти воспоминания всплывают перед ней в табачном дыму. Какие из них всплыли сейчас, неизвестно, но, завидев Хёнсика, старуха быстро надела пропотевшую кофту, которую сняла было, и сказала:

— Что же вы так рано?

Хёнсик, скинув сюртук и шляпу и швырнув их в комнату, ответил:

— Хм, в школе уже был.

— Почему же? Теперь в школу не пойдёте?

— Пожалуй, теперь и учителем быть перестану. — Он плюхнулся на край веранды с таким видом, будто бросил тело, и добавил: — Дайте-ка холодной воды кружку. Внутри огонь полыхает, невмоготу.

Старуха пошла на кухню, зачерпнула холодной воды в фарфоровую миску и подала Хёнсику. Тот осушил её одним глотком.

— Эх, хорошо! Холодная вода — лучше всего. — Он с наслаждением причмокнул, точно после медовухи, и облизал языком губы, вбирая капли. Старуха с любопытством посмотрела на него, потом пошла к себе, принесла портсигар и трубку и села рядом. «Опять, видно, собралась меня утешать», — подумал Хёнсик и усмехнулся про себя, несмотря на тоску. Но, чувствуя, что её утешения будут ещё мучительнее, решил переменить тему:

— Вчера Син Джуса не заходил?

— Нет.

— В последнее время вы его не жалуете. А ведь одно время были к нему весьма расположены.

— Кто его не жалует? Просто он слишком много болтает лишнего, вот и всё. — Он фыркнул.

— В ччигэ черви завелись, — рассмеялся Хёнсик. Старуха не упустила момента:

— А почему же вы уходите из школы? Поссорились с этим, как его… Бэ Хаккамом?

— Не ссорился. Просто учительствовал уже слишком долго, пора попробовать что-нибудь другое.

— Другое? Что же? Ах да, теперь вам бы должность получить. А то с таким, как Бэ Хаккам, только здоровье портить. А получили бы чин — как хорошо! Вон у соседей сын недавно получил место… — Она начала перечислять.

— Я лучше в монахи пойду, чем чиновником быть. — Хёнсик рассмеялся, глядя на неё. — Заберусь в глухие горы, в маленький скит… Ага! Холщовая ряса, «Наму Амитабха, наму Амитабха» — вот это лучше всего.

Старуха округлила глаза:

— Ой! Что же, делать нечего, что ли, чтобы в монахи идти?

— А если не в монахи, что тогда делать? — Они замолчали.

🙝 🙟

Хёнсик сказал «в монахи пойду» не подумав. Но, произнеся это, вдруг понял: верно, быть монахом — и впрямь лучше всего. И кажется, другого пути нет. Стремление трудиться ради цивилизации Чосона, ради собственной чести — всё разом исчезло. Душу наполнили такая печаль и отчаяние, какие чувствует человек, потерявший жену, детей, всё состояние. Смерть Ёнчхэ, гибель её семьи, его собственное унижение перед четырёхклассниками — всё соединилось, словно затягивая дух Хёнсика в глубокую тёмную землю. Вся его жизнь до сих пор казалась бессмысленной и безвкусной, словно долгий неприятный сон, от которого он внезапно очнулся. Всё, чему он учил в школе четыре-пять лет, держа в руке мел; как он до поздней ночи читал книги, заучивая иностранные слова; как учил Сонхён и Сунаэ; как встретил Ёнчхэ; что случилось в Чхонънянни; его поездка в Пхеньян — всё это казалось теперь постыдным и никчёмным. Даже старуха, к которой он до сих пор относился с теплотой, показалась ему чем-то грязным и дурно пахнущим. Всё вызывало стыд, досаду, злость. «Ха, зачем я жил такой жизнью?» — спрашивал он себя. Какова цена его жизни до сих пор? Каков её смысл? Так и хотелось бросить всё это, сбежать куда-нибудь в безлюдное место и спрятаться. Ему опротивело оставаться хоть час в этом Сеуле, в этом доме старухи. И он сказал ей:

— Быть монахом — самое лучшее. Какая радость в этом мире?

— Как же такому человеку, как вы, может быть нерадостно? Вы молоды, у вас есть талант… Почему же мир не радует?

— А вы, тётушка, в молодости много радости видели?

Старуха улыбнулась:

— Ах, в молодости каждый день был радостен. Хотя случалось и плакать сквозь смех, но плакать в молодости — большее счастье, чем смеяться в старости…

Хёнсик подумал: «А старуха умеет говорить», — и взглянул на неё. При одном воспоминании о молодости лицо её просветлело.

— Я вот не знаю, господин Ли, какой радостью вы живёте. Хорошей должности не ищете, красавицы-жены… Ха-ха, когда я так говорю, вы всегда хмуритесь… Но я ведь права. Зачем же в цветущей юности сидеть одному, запершись в комнате? Вот и кажется вам, что мир нерадостен, и в монахи податься, и то, и сё… А я в молодости… Да что говорить! Старость — пустое.

Эту речь она повторяла почти каждый месяц при встрече с Хёнсиком. Раньше он только слушал и улыбался. Но сегодня её слова вдруг показались ему полными нового смысла и силы. Ему вспомнилась радость, когда он был рядом с Сонхён и Ёнчхэ. Как он читал в иностранных книгах хвалу любовному наслаждению. В самом деле, можно ли назвать любовь мужчины и женщины величайшим счастьем в жизни? По крайней мере, старуха говорит, что единственная радость в её жизни — это любовь. И он подумал: может, оттого он всю жизнь одинок и не может приобщиться к мирским радостям, что не изведал вкуса любви? И, усмехнувшись, спросил:

— Значит, и я мог бы узнать эту радость?

Сказав это, он тут же устыдился собственного глупого вопроса. Старуха ответила:

— Ах, как же не узнать! Такого человека, как вы, любая красавица в столице сама будет искать. И лицом хороши, и сердцем добры… Правда, нынче времена последние, не то что встарь. В старые времена вы бы на высших экзаменах отличились, и никакая красавица мимо не проскочила бы.

— Хм, значит, сейчас это всё бесполезно, хотите вы сказать. Раз нет высших экзаменов.

— Я лишь к тому, что нынче не то, что прежде. А то и сейчас в столице первые кисэн сотнями считаются… — Она вдруг понизила голос: — А кстати… — Она склонила голову, словно вспоминая забытое. — Ёнчхэ? Та девушка… Что с ней стало? Вы потом её видели?

У Хёнсика кольнуло в груди. Он выронил папиросу, которую держал в руке. Так сильно он был поражён.

— Утонула, говорят.

— Утонула? Когда?

— Должно быть, позавчера.

— Ахти! Да как же так? Почему утонула? Ой-ой!

Хёнсик молча обхватил руками шею и опустил голову. События последних трёх-четырёх дней вихрем пронеслись перед глазами. На глаза старухи навернулись слёзы.

— Ах, скажите на милость, что случилось-то?

— Наверное, как и я, не находила радости в этом мире.

— Ой, господи! В цветущей юности — и умирать? Умереть от болезни — и то горько, а тут — в воду нарочно! — Она помолчала, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и добавила: — Это вы, господин Ли, виноваты! Вы её погубили!

— Почему?

— Столько лет ждала, скучала — и когда она наконец пришла, вы с ней так бессердечно обошлись!

Слово «бессердечно» поразило Хёнсика.

— Бессердечно? Что же я такого бессердечного сделал?

— А разве нет? Хоть бы руку её по-тёплому взяли… А вы…

— Как же я мог взять её за руку?

— Почему не могли? Я же видела, Мёнчхэ… То есть Ёнчхэ — она ведь всё сердце вам отдала! Как же вы могли так бессердечно? И когда она уходила, надо было удержать, не пускать или пойти следом… — укоряла старуха.

🙝 🙟

От её слов Хёнсик пришёл в ещё большее потрясение. Неужели он и вправду был бессердечен? А разве не должен был он тогда взять её за руку и сказать, что тоже тосковал всё это время? И когда она встала, собираясь уходить, разве не должен был он удержать её и спросить о её дальнейших планах? И разве не должен был он тут же сказать: «Я возьму тебя к себе», — пойти вместе с ней к её матери и обсудить всё? Если бы он так сделал, Ёнчхэ на следующий день не поехала бы в Чхонънянни и не случилось бы того происшествия. И когда они вместе шли из Чхонънянни в Табан-голь, разве не должен был он сказать, что возьмёт её к себе? Разве не должен был он привести её не на постоялый двор в Табан-голе, а к себе домой или в другую гостиницу? Тогда она не подумала бы ехать в Пхеньян и не утонула бы. Да, верно — как сказала старуха, это он убил Ёнчхэ. Она пришла к нему, чтобы услышать: «Я тоже ждал тебя. Наконец мы встретились». И чтобы услышать: «Теперь ты моя жена». А он? О чём он тогда думал? «Хорошо бы, если б она не была кисэн… Хорошо бы пристроить её в какую-нибудь знатную семью, чтобы она ходила в женскую школу…» Такие мысли бродили в его голове. А ещё в глубине души: «Но ведь есть Сонхён, зачем же она, Ёнчхэ, вылезла? И пусть бы она оставалась кисэн или стала чьей-нибудь наложницей». Ах! Что такое знатный дом? Что такое кисэн?

И почему он на следующее утро не поспешил к Ёнчхэ? Ради школы? Ради репутации педагога?

Да, это он убил Ёнчхэ. И даже когда поехал за ней в Пхеньян, не стал искать её тело и вернулся. За воротами Чхильсонмун он почувствовал даже облегчение. Всю ночь в поезде он не думал о Ёнчхэ. Её смерть показалась ему снятием тяжкого бремени.

Хёнсик покачал головой:

— Верно. Я убил Ёнчхэ. Я её убил! Своими руками убил ту, что жила ради меня! — Его душила мука, он тяжело дышал. Старуха, напротив, почувствовала себя неловко:

— Это всё судьба.

— Нет, я её убил.

В это время вошёл Усон, с головой замотанный в стружку от рубанка, и без приветствия спросил:

— Когда пришёл? Ну что, нашёл?

Хёнсик, не глядя на него, ответил:

— Я убил. Я убил Ёнчхэ.

— А? Умерла? Значит, та телеграмма верная была.

— Я убил! И даже не стал искать её тело — вернулся. Ха, боялся, что ученики увидят!

— Наверное, соскучился по дочке Кима Джанно, — не упустил случая пошутить даже в такой ситуации Усон. — Да что в конце концов случилось?

— Умерла! — Хёнсик вскочил. — У тебя есть деньги? Если есть, одолжи вон, рублей пять. — Он прикинул: теперь и денег взять неоткуда. В школе дадут зарплату за июнь, но за ней не пойти; а с июля у него не будет никакого дохода.

— Деньги на что?

— Надо поехать, найти её тело. Хотя бы на спине принесу, да похороню! — Хёнсик, не в силах сдержать муку, заметался по двору. Рубашка его промокла от пота. Усон, опершись на трость, смотрел на него:

— Тело уже, поди, далеко уплыло. В Жёлтое море унесло.

— Да что вы говорите? Утопленники, говорят, три дня на месте лежат, не всплывают, — возразила старуха, глядя на Усона.

— Если уплыло, я пойду за ним, до самого края. Пойду, пока не найду, — сказал Хёнсик, на мгновение закрыл глаза и замер, потом, словно решившись, вскинул голову, подошёл к Усону и протянул руку:

— Давай скорее пять рублей.

— Прямо сейчас собираешься ехать?

— Пойду на станцию и сяду на первый же поезд.

Усон, словно нехотя, протянул ему ассигнацию в пять рублей. Услышав о смерти Ёнчхэ, он сам был опечален. Словно потерял что-то драгоценное.

Хёнсик спрятал деньги, вошёл в комнату, надел сюртук, взял с полки книгу и вышел, чтобы обуться. В это время его спросил какой-то господин в панаме. Хёнсик нахмурился, но нехотя подошёл к воротам. Это был пастор из той же церкви, что и Ким Джанно. Лицо молодое, ни одной бородки, но на щеках залегли три-четыре глубокие морщины. На вид — честный, уже немолодой человек. Усон и старуха отошли на веранду её комнаты и молча наблюдали за ними. Хёнсик положил книгу, пригласил пастора в комнату и усадил.

— Вы по делам?

— Да, вышел прогуляться. В такую жару, и как же вы…

— Давно вас не видел… И хотел поговорить.

— Обо мне? — Хёнсик посмотрел на пастора. Тот, с многозначительным видом улыбнувшись, спросил:

— Вы не слишком заняты?

— Нет, говорите.

— Хе-хе-хе, у меня для вас радостная весть. — Он ещё раз улыбнулся и оглядел комнату Хёнсика. Старуха и Усон переглянулись и начали шептаться. Сегодня старуха, кажется, не так уж невзлюбила Усона.

Пастор некотор время обмахивался веером, потом пристально посмотрел на Хёнсика и начал, словно с трудом подбирая слова:

— Дело вот в чём… — Он сделал паузу. Хёнсик, хоть и не знал, в чём дело, почувствовал что-то необычное в поведении пастора. «Скорее бы он всё сказал, и я побегу на станцию», — подумал он.

🙝 🙟

— Дело вот в чём, — повторил пастор, — говорит Ким Джанно… — Старуха и Усон делали вид, что не слушают, но навострили уши.

— Ким Джанно говорит, что хочет этой осенью отправить Сонхён в Америку…

— Да, — поддакнул Хёнсик.

— Но перед отъездом в Америку, гм, нужно бы обручиться. И даже если отправлять одну дочь, это трудно — так вот, говорит, хорошо бы сперва обручить её, а потом и жениха вместе с ней в Америку послать… — Он замолчал и снова, улыбнувшись, посмотрел на Хёнсика. Тот, смутившись, отвернулся:

— Да, и что же?

Он не знал, как ещё ответить. Пастор продолжал:

— Так вот, господин Ким Джанно… если вы, господин Ли, согласитесь… он был бы рад, если бы и вы тоже поехали учиться в Америку. Как бы то ни было, супруга господина Кима очень к вам расположена. И просила меня узнать ваше мнение. Вот я и пришёл…

— Моё мнение?

— Да, ваше мнение.

— О чём именно?

Усон повернул голову, посмотрел на старуху и широко улыбнулся. «Старуха тоже улыбнулась». Пастор, глядя на округлившиеся глаза Хёнсика, слегка насмешливо произнёс:

— Вы и сами, наверное, догадались.

— …

— Ну, если не догадались, скажу прямо. Господин Ким Джанно желает, чтобы вы обручились с Сонхён. Конечно, есть и другие претенденты на её руку, но супруга Кима, похоже, остановила свой выбор именно на вас.

Комментарии