Tellura
← Вернуться к роману

Главы 1–20 (2/6)

Глава 2 · 2803 слов · ~15 мин чтения

Хозяйка, накрывая ужин, вытерла руки о подол юбки и, странно усмехнувшись, спросила:

— Господин Ли, с каких это пор?.. — и захихикала.

У Хёнсика глаза округлились:

— А что?

— Да нет, ничего такого, чтобы вам пугаться...

— Что случилось? — Он остановился как вкопанный и уставился на старуху. Та, забавляясь его растерянным видом, залилась смехом в одиночку, а потом сказала:

— Часа в три пришла какая-то красивая барышня, вас спрашивала. Прическа как у школьницы, но, сколько ни гляди, похожа на кисэн. Неужто вы и с такими знаетесь?

— Какая барышня? Кисэн? — Хёнсик удивленно покачал головой, развязывая шнурки на ботинках, и, поднявшись на веранду, добавил: — В Сеуле нет ни одной женщины, которая пришла бы ко мне. Наверное, обозналась.

— Эгэ, прикидываетесь, что не знаете! Сказала: «Господин Ли Хёнсик из Пхеньяна» — совершенно отчетливо.

Хёнсик застыл, уставившись в небо, потом проговорил:

— Хоть убей, не пойму. А что она еще сказала?

— Сказала, придет вечером. Ушла очень расстроенная.

— Она сказала, что знает меня?

— Эгэ, станет она чужого человека искать! Идите в дом, поужинайте и подождите. Аппетит у вас лучше будет.

Слова старухи долетали до Хёнсика словно сквозь вату. В самом деле, не было никакой причины, чтобы какая-то женщина его искала. Может, когда-нибудь Ким Сонхён или Юн Сунаэ и придут, но сейчас? И тем более — женщина, похожая на кисэн. Поставив перед собой поднос с ужином, Хёнсик сколько ни ломал голову, понять ничего не мог. «Раз сказала, придет позже, тогда и узнаю», — решил он и принялся за еду.

Только он поел и собрался читать газету, как за воротами послышался голос. Старуха подмигнула ему: «Видите?» — и вышла. Донеслось: «Господин Ли вернулся?» — и вслед за хозяйкой вошла молодая женщина. Точь-в-точь как описывала старуха: шелковая юбка, жакет, прическа школьницы — волосы закручены в пучок. Хёнсик молчал, женщина молчала, старуха, ничего не понимая, стояла как вкопанная. Женщина мельком взглянула на Хёнсика и спросила у хозяйки:

— Господин Ли у себя?

— Вот он, господин Ли, — ответила старуха, очень удивленная.

— Да, я Ли Хёнсик. А вы кто?

Женщина вздрогнула, словно от испуга, отступила на шаг и низко опустила голову. Солнце уже село, в домах один за другим зажигались огни. Хёнсик понял, что здесь что-то неспроста, быстро поднялся, зажег лампу, постелил на веранде одеяло и сказал:

— Прошу вас, поднимитесь сюда. Я слышал, вы заходили раньше, но меня, к сожалению, не было.

Женщина подняла голову. В глазах стояли слезы.

— Не повредит ли вашей репутации, если такая, как я, придет вас искать?

— Что вы, что вы! Сначала поднимитесь. Расскажите, в чем дело.

Женщина тихо поклонилась и поднялась на веранду. Девочка, которую она привела, тоже села. Хёнсик сел. Старуха ушла в свою комнату напротив, не зажигая света, закурила и принялась наблюдать.

Хёнсик долго всматривался в лицо женщины, казавшееся бледным в свете лампы, потом, словно что-то припоминая, склонил голову и закрыл глаза.

— Вы меня не узнаете?

— Видите ли... Лицо кажется знакомым...

— Помните Пак Ынчжина?

— А? Пак Ынчжина? — Глаза Хёнсика округлились, голос прервался.

Женщина рухнула грудью на письменный стол и зарыдала. Из глаз Хёнсика тоже закапали крупные слезы. Голос его дрожал от горечи:

— Ах, это вы, Юн Чхэ! Вы, Юн Чхэ! Спасибо вам! Спасибо, что нашли такого неблагодарного, как я! Ах!

Долгое время оба молчали, слышны были только всхлипывания женщины. Прибежавшая с ней девочка тоже уткнулась в руку хозяйки и заплакала.

🙝 🙟

Было это более десяти лет назад. В деревне, что в десяти ли к югу от уездного города Анжу провинции Пхёнан-Намдо, жил человек по имени Пак Чинса. Прослыв ученым мужем более сорока лет, он был известен во всей округе. Род его насчитывал несколько десятков домов, он был из дворян, богат и издавна пользовался влиянием в уезде Анжу. Во время смуты года Синми весь его род по подозрению в измене подвергся жестокому истреблению, и лишь дом самого Пака Чинсы, как поговаривали, каким-то чудом уцелел. А лет пятнадцать-шестнадцать назад он отправился путешествовать по Китаю, где купил несколько десятков новых книг, изданных после реформ, и привез их домой. Из них он узнал о положении дел на Западе и в Японии, понял, что Чосон так больше продолжаться не может, и решил начать движение за новую цивилизацию. Первым делом он стал собирать у себя во флигеле молодых людей, давал им читать привезенные книги и в свободное время читал лекции о новых идеях. Однако в те времена слова вроде «железная дорога» или «пароход» не укладывались у людей в головах, и Пака Чинсу считали сумасшедшим. Даже те, кто сначала собирался у него во флигеле, один за другим разошлись. Тогда Пак Чинса начал по одному-другому брать к себе бедных детей, которые хотели учиться, но не могли из-за отсутствия учителя. Через три-четыре года учеников, обучавшихся у него, стало двадцать-тридцать человек. Все это время он полностью содержал их, обеспечивая едой, одеждой и письменными принадлежностями. Как раз в это время в провинции Пхёнан поднялось новое движение, повсюду стали возникать школы, и многие люди проливали слезы. Пак Чинса немедленно остриг волосы и надел черную одежду, и своих двух сыновей заставил сделать то же. Стричь волосы и носить черную одежду в то время было огромным, колоссальным поступком. Это означало полностью разрушить четырехтысячелетние закоснелые привычки и целиком принять новое, идти вперед. Он построил школу рядом со своим домом, съездил в Сеул, пригласил учителя и закупил все необходимое для школы. С одной стороны он уговаривал односельчан, с другой — задабривал детей и молодежь, чтобы они приходили в школу учиться. Через год собралось два-три десятка учеников, и он пригласил еще двух учителей. Ученики были от восьми до тридцати лет. Помимо того, что он полностью взял на себя все расходы школы, он по-прежнему содержал около десятка молодых людей. В их числе был и Ли Хёнсик.

В то время Хёнсик, потеряв родителей, скитался без всякой опоры и, прослышав, что Пак Чинса учит молодежь, пришел к нему. Хёнсик был смышлен, прямодушен и талантлив; к тому же его отец в свое время был близким другом Паку Чинсе, поэтому он пользовался его особой любовью. Оба сына Пака Чинсы были на четыре-пять лет старше Хёнсика, но в учебе уступали ему, и по арифметике и японскому языку они были его учениками. Поэтому однокашники в шутку, с завистью и насмешкой говорили, что Хёнсик со временем станет зятем господина Пака. По нашим тогдашним понятиям, господин Пак был лучшим учителем во всей стране. Дочь Пака Чинсы, Юн Чхэ, была тогда десяти лет, сейчас ей должно быть ровно девятнадцать. Пак Чинса, не обращая внимания на насмешки, отдал Юн Чхэ в школу, а когда она возвращалась, учил ее «Малому обучению» и «Жизнеописаниям добродетельных женщин», а летом, когда ей исполнилось двенадцать, начал учить ее стихам.

Пак Чинса был человеком степенным, добрым, строгим, но при этом жизнерадостным, так что дети воспринимали его одновременно и как строгого учителя, и как близкого друга. Он отдал своему делу состояние, дом, всего себя, душу и тело, готов был отдать и жизнь. Но односельчане не только не были благодарны ему за его труды, а наоборот, насмехались, называя сумасшедшим. Так прошло шесть-семь лет. Его и без того не слишком большое состояние истощилось, даже на еду едва хватало, и содержать школу стало совершенно невозможно. Тогда Чинса самолично навещал разных богачей в городе и посылал к ним людей, умоляя взять на себя его школу. Он хотел передать другому школу, на которую потратил все свои средства и силы, ради мира, но не нашлось никого, кто сказал бы: «Я возьму». Наоборот, над ним смеялись: «Есть нечего, вот и суетится». Пак Чинса, не достигший и шестидесяти, почти совсем поседел. Когда еды не стало, ученики, жившие во флигеле, разбрелись кто куда. Остались только самый старший, Хон Мо, и самый младший, Ли Хёнсик. Хёнсику тогда было шестнадцать лет.

Осенью того года в дом одного богача, находившийся в десяти ли оттуда, ворвались грабители, ударили хозяина ножом в бок и отняли более пятисот вон наличными. Грабителем оказался Хон Мо, живший во флигеле Пака Чинсы. Не в силах видеть бедственное положение своего благодетеля, Пака Чинсы, он сначала хотел только припугнуть и взять денег, но хозяин оказался слишком груб и пригрозил пожаловаться в жандармерию, поэтому Хон Мо убил его, а принеся пятьсот вон, признался в этом. Пак Чинса страшно испугался и воскликнул: «Человек, зачем ты это сделал? Небо дает пропитание тому, кто усердно трудится... Ах, зачем ты это сделал?» — велел ему немедленно отнести деньги обратно и извиниться, но по дороге Хон Мо был схвачен. По подозрению в грабеже, убийстве, подстрекательстве и соучастии в тот же день утром были арестованы и Пак Чинса с двумя сыновьями. В доме Пака Чинсы остались только две невестки, Юн Чхэ и Хёнсик. Мать Юн Чхэ умерла меньше чем через два месяца после ее рождения.

Позже схватили еще нескольких учеников, живших во флигеле, и Хёнсика тоже вызывали как свидетеля, но через два дня отпустили.

Через пару месяцев Хон Мо и Пак Чинса были приговорены к пожизненному заключению, сыновья Пака Чинсы — к пятнадцати годам, остальные — к семи или пяти годам тюрьмы. Всех отправили в Пхеньянскую тюрьму.

После этого невестки, делать было нечего, разошлись по домам своих родителей, Юн Чхэ ушла к родственникам по матери, а Хёнсик снова остался без опоры и стал скитаться по миру, как ряска по воде. Позже он два-три раза писал в Пхеньянскую тюрьму, но письма не доходили, ответа не было. Прошлым летом он заезжал в Анжу — в доме Пака Чинсы играли в шашки и смеялись чужие люди. И вот, спустя семь лет, они встретились.

🙝 🙟

Мысли молнией пронеслись в голове Хёнсика. Он смахнул слезы и посмотрел на распластавшуюся перед ним и рыдающую Юн Чхэ. Та девочка, что десять лет назад, улыбаясь, вешалась ему на плечи, дергала за руку и звала «старший брат», — уже взрослая. Что же ей пришлось пережить за эти семь-восемь лет?

Даже мужчина, Хёнсик, провел последние семь-восемь лет в трудах и слезах. Что же говорить о слабой, юной девушке? Сколько же боли и горечи выпало на ее долю? Хёнсику хотелось узнать, что с ней было. Он тряхнул рыдающую Юн Чхэ за плечо:

— Не плачьте. Давайте лучше поговорим. Встаньте, прошу вас.

Даже сам Хёнсик, говоривший «не плачь», не мог сдержать слез. Что уж говорить о Юн Чхэ — ей плакать было в самый раз.

— Вставайте.

— Да... Сами собой слезы наворачиваются.

— ...

— Когда я увидела вас, мне показалось, что я увидела и покойного отца, и братьев... — Она снова упала, рыдая. «Покойного!» Неужели Пак Чинса и его сыновья в конце концов умерли? Неужели, лишившись дома, состояния, в конце концов лишились и жизни? Неужели та, что родилась в счастливом доме, под спасительной опекой спасла несчастного меня, а меньше чем через четыре-пять лет сама стала несчастной? Как же верить делам мира сего? Жизнь молодого человека и то не надежна, что уж говорить о деньгах и положении, подобных мыльной пене. Если господин Пак умер, то умер в тюрьме. Виделись ли с ним сыновья, пока были вместе в заключении? Кто подал ему последний глоток воды? Кто закрыл ему глаза? Неужели его одиноко умершее тело связали в циновку и скормили воронам? Кто будет оплакивать его смерть? Кто прольет слезы, когда его повезут в безвестную северную сторону? Свет, некогда проливавший по нему слезы, больше не вспоминает о нем, а напротив — преследует и глумится над его плотью и кровью. Если воля неба есть, то его бессердечие вызывает обиду; если воли неба нет, то жизни нельзя верить.

— Как... умерли? — переспросил Хёнсик. — Господин учитель умер?

— Да. Через два года после того, как их посадили в тюрьму, отец скончался, а через две недели после смерти отца оба старших брата тоже умерли.

— Как?.. Почему?

— Подробностей не знаю. В тюрьме сказали, что умерли от болезни. Но один надзиратель говорил, что сначала отец умер от голода, потом старший брат тоже умер от голода, а в день смерти старшего брата младший повесился. — Она снова зарыдала.

Хёнсик тоже, сам того не желая, зарыдал в голос.

Хозяйка сначала думала, что это какая-то бесстыжая женщина явилась обманывать Ли Хёнсика. Но, прислушавшись к разговору, поняла, что та, похоже, из приличной семьи, и судьба у нее несчастная. Она поплакала в одиночестве в своей комнате, потом вышла на улицу, купила пуншу и грушу, вернулась и принялась тормошить Юн Чхэ:

— Послушайте, вставайте да выпейте пуншу! В груди полегчает. Ну что вы плачете? Все это судьба, надо терпеть. Я сама молодой овдовела, детей взрослых похоронила... И вот живу же как-то. Остаться без родителей по сравнению с тем, чтобы остаться без мужа — это пустяк. Ну, полно! У вас впереди еще целая жизнь, какие уж такие печали? Ну-ка, перестаньте плакать, выпейте пуншу. И грушу покушайте. — Она засуетилась, сходила на кухню, принесла заржавленный кухонный нож и, принимаясь чистить грушу, прибавила: — Послушайте! Вы бы не убивались так, хозяин, а то она еще пуще...

— А как мне не убиваться, если сердце разрывается? Это же дочь моего благодетеля, у которого я прожил четыре-пять лет! А благодетель этот умер в тюрьме по ложному обвинению, сыновья его пошли за отцом, и во всем мире осталась одна только эта девочка — его плоть и кровь! Семь-восемь лет я не знал, живы ли они, встретил вот так — как же не горевать?

— Горевать-то горюйте, а слезами не поможешь, — сказала старуха, очистила грушу, обняла Юн Чхэ одной рукой и приподняла; — Счастье и несчастье в молодости — основа доли. Не печальтесь так, съешьте-ка лучше эту грушу.

Юн Чхэ, тронутая участием, вытерла слезы и взяла грушу. Хёнсик снова посмотрел на ее лицо. Теперь он видел те же черты, что и тогда. Особенно большие глаза напоминали о Паке Чинсе. Юн Чхэ тоже смотрела на Хёнсика. Лицо как будто стало немного длиннее, под носом появились усы, но в целом он остался прежним. В груди обоих, глядящих друг на друга, проносились события десятилетней давности, словно кадры кинофильма. Счастливые дни, то, как рыдал весь дом, когда уводили Пака Чинсу, как члены семьи один за другим разбредались, как пришел в полный упадок дом Пака Чинсы, стоявший несколько поколений, как в день расставания Хёнсик сказал Юн Чхэ: «Теперь не знаю, когда мы увидимся снова. И не услышу больше от тебя слова "старший брат"», — а Юн Чхэ, прильнув к его груди, плакала: «Не уходи. Пойдем со мной». Все это всплывало в памяти ярко и отчетливо. Хёнсик хотел услышать историю Юн Чхэ и начал расспрашивать.

🙝 🙟

Старуха и Хёнсик так настойчиво уговаривали ее, что Юн Чхэ перестала плакать, села, выпила пуншу и съела грушу. Глаза, покрасневшие от слез, и щеки казались еще более жалкими и трогательными. Хёнсик вдруг вспомнил Сонхён. Красотой лица и любовью родителей они друг другу не уступали, но почему же судьбы их такие разные? У одной есть родители, дом, богатство, она спокойно ходит в школу, а в будущем году собирается даже в США; у другой нет ни родителей, ни братьев, ни дома, негде укрыться, и дни и ночи она проводит в слезах. Если бы Сонхён увидела положение этой Юн Чхэ, она бы непременно решила, что та — из другого мира, что она сама ни за что не сможет стать такой, как Юн Чхэ, а Юн Чхэ ни за что не сможет стать такой, как она. Или что она сама — особый баловень неба, получивший его милость и благодать, а Юн Чхэ — особо наказанная небом, получившая его кару. Поэтому богатые презирают бедных и относятся к ним с пренебрежением, считая, что бедные не смеют стоять с ними наравне, а когда видят на дороге дрожащих от голода нищих, те, кто живет, так сказать, на всем готовом, презирают и глумятся над ними, как над собаками или свиньями, плюют на них и пинают ногами. Но есть ли такой нищий, у которого в предках не было богача? И есть ли такой богач, у которого в предках не было нищего? Глядя на этих богачей и знатных особ, думаешь, что они богаты и знатны чуть ли не от сотворения мира и останутся такими до скончания века, но ведь у их предков, случалось, не было и куска холодного риса, который они делили с дворнягой у ворот другого богача; и, может быть, пройдет немного времени, и их потомков ждет то же самое. Кто мог бы подумать семь-восемь лет назад, глядя на Пака Чинсу, что его дочь через семь-восемь лет окажется в таком положении?

Все люди равны — один богаче другого насколько? Один знатнее другого насколько? Все равно что встать на крошечный камень, смотреть сверху вниз на других и говорить: «Эй вы, я выше вас!» — ну и что, что выше? Да и камень, на который он встал сегодня, — вчера на нем стоял другой, а завтра встанет третий. Дать нищему ложку холодного риса — не значит ли это попросить, чтобы когда-нибудь твои потомки поступили так же с потомками этого нищего? А обойтись с каким-нибудь нищим грубо и с насмешкой — не значит ли попросить, чтобы твои потомки поступили так же с твоими собственными потомками? Кто знает, может, через некоторое время Юн Чхэ станет богата и знатна, а Сонхён впадет в бедность и унижение. Размышляя так, Хёнсик открыл рот:

Комментарии