Tellura
← Вернуться к роману

Главы 61–80 (1/6)

Глава 19 · 2291 слов · ~12 мин чтения

Хёнсик позавтракал в том доме и вышел за ворота. Старуха, мать и Кехян — все трое наперебой угощали его, и он съел больше обычного. К тому же рис, суп, тушёное мясо — всё казалось необыкновенно вкусным человеку, который всю жизнь питался лишь стряпнёй постоялых дворов. Мало того: Хёнсик никогда ещё не сидел за столом, где столько людей так искренне его потчевали. Тем более никогда ещё красивая девушка, подобная Кехян, не уговаривала его с такой заботой: «Кушайте ещё, прошу вас». Кехян, присев у его стола, сама разобрала руками поджаренную камбалу. На пальце, обожжённом спичкой, виднелось жёлтое пятно ожога. Она отобрала у Хёнсика ложку и своей рукой залила рис супом. Хёнсик, пробормотав: «Мне столько не съесть», — всё же доел до конца. Увидев, что он опустошил чашку, Кехян радостно улыбнулась. В её улыбающихся глазах всё ещё стояли слёзы. Все три женщины угощали его от чистого сердца — как сына, как брата, — искренне желая, чтобы он съел хоть лишнюю ложку тёплого риса и вкусной закуски. И Хёнсик отвечал им такой же теплотой, думая о них как о матери и сестре. Даже привычное «простите, у нас ничего нет» звучало не как пустая вежливость, а как искреннее сожаление о том, что на столе мало хорошей еды. Выходя за ворота, Хёнсик ощутил невыразимую радость. Тревоги и печали, связанные с Ёнчхэ, почти рассеялись, уступив место новому, светлому чувству. Утренний туман рассеялся, и небо залило сияние — такое яркое, что от одного взгляда на него выступал пот. Не успел Хёнсик сделать и трёх шагов, как позади раздалось: «Пойдёмте вместе». Хёнсик замер и обернулся — это был голос Кехян. Она подбежала к нему, хотела было взять за руку, но передумала и, глядя ему в лицо, повторила: «Пойдёмте вместе». Хёнсик думал о могилах преступников за Чхильсонмуном, о Киджамё, о том, как придётся идти через Пукмансан и Моранбон к Чхоннюбёк, и, заглядывая в глаза Кехян, сказал:

— Если пойдёшь за мной, ноги заболят.

Он и сам хотел, чтобы она пошла, но всё же отговаривал её. Кехян, передёрнув плечами, возразила:

— Нет, не заболят.

— И жара стоит, — добавил Хёнсик, оставляя её позади, и направился к Чонно. Над соломенными крышами домов вдоль дороги струился лёгкий пар. Люди уже шли, прикрываясь веерами от солнца. В пустой лавке, торговавшей толчёным льдом, неподвижно висела пёстрая бамбуковая занавеска, отяжелевшая от зноя. «Вот подует ветер — и она зашелестит», — подумал Хёнсик ни с того ни с сего. Кехян шла за ним, украдкой поглядывая на лавки вдоль дороги и придерживая одной рукой подол юбки. Глядя на его пожелтевшую соломенную шляпу, она гадала, кто он такой и чем занимается. Она мысленно сравнивала его с теми людьми, которых встречала каждый день. Но Кехян ещё не умела разбираться в людях. Она видела только, что одет он бедно, — значит, человек небогатый. Она посмотрела на его помятое пальто. «Это оно вчера в поезде помялось. Почему же он не снял его?» — подумала она. Потом взглянула на его ноги. «Новые туфли». Вспомнила, как он дал ей прикурить, и, глядя на обожжённый палец, решила: «Всё ещё болит, наверное». Вспомнила, как он сказал «дайте сюда», увидев горящую спичку, и подумала, что впервые встречает человека, который говорит ей «возьмите». Она посторонилась, пропуская телегу, запряжённую быком, и тут же поспешила за Хёнсиком, взяла его за руку. Хёнсик на мгновение обернулся, улыбнулся ей и не стал высвобождать руку. Они свернули за угол дома, где помещалась лапшичная «Пальгак Куксучип», и стали подниматься по косогору. На лбу Кехян выступили капли пота. Заметив это, Хёнсик остановился:

— У тебя пот на лбу.

Кехян вытерла лоб той же рукой, что держала его руку, и сказала:

— Ничуть не жарко, — и снова взяла его за руку.

Хёнсик нарочно замедлил шаг. Оборванные, чумазые дети, почёсывая головы, уставились на них. Из кухни, полной дыма, выбежала женщина в одной юбке, с непокрытой головой, со слезами на глазах, и принялась колотить кочергой, ещё дымящейся, по голове мальчишки, который стоял и чесал затылок. Мальчик с рёвом схватил горсть земли и швырнул ей в лицо. Хёнсик вспомнил, как Ёнчхэ, когда её несли на спине через какой-то постоялый двор в Сукчхоне, тоже бросила землю в лицо своему носильщику. Кехян остановилась, оглянулась на плачущего ребёнка и крепко сжала руку Хёнсика обеими руками. Они пошли дальше.

Кехян, забыв о побитом мальчике, стала думать об отношениях Хёнсика и Вольхян. Когда это «сестра» успела с ним познакомиться? Если они встретились в Пхеньяне, я бы непременно знала. Но почему же он бросил сестру, почему довёл её до смерти? — и она украдкой взглянула на Хёнсика с укором. Но, увидев его озабоченное лицо, подумала: «Он горюет о сестре».

В это время мимо них проехал на рикше какой-то молодой человек. Он вдруг обернулся, соскочил с рикши и подошёл к Хёнсику. Кехян выпустила руку Хёнсика и отступила на шаг, разглядывая незнакомца.

Тот, небрежно опершись на рикшу, весело спросил:

— Однако что случилось? Когда приехал?

Он достал папиросы, предложил Хёнсику и сам закурил. Хёнсик, выпуская дым через нос и рот, ответил:

— Сегодня утренним поездом, — и, словно не желая говорить, уставился на блестящие спицы рикши. Незнакомец внимательно посмотрел на Кехян, стоявшую в шаге от Хёнсика, и подумал с подозрением: «Уж не кисэн ли он с собой ведёт?»

— А где же ты остановился? Почему не заехал прямо ко мне? — спросил он, но, взглянув на лицо Хёнсика, понял: «Значит, на то есть причина».

— У меня дело, я заехал ненадолго, — ответил Хёнсик и поднял голову, глядя вдаль, где белел Тэдонган. Незнакомец ещё раз посмотрел на Кехян:

— А это кто же?

Хёнсик на мгновение покраснел, не зная, что ответить. Кехян тоже смущённо опустила голову. Незнакомец, видя, что Хёнсик медлит с ответом, склонил голову набок, словно недоумевая. Хёнсик усмехнулся:

— Это моя сестра.

И тут же подумал: «Хорошо ответил», — и остался доволен собой. Он почувствовал новую уверенность и посмотрел незнакомцу прямо в лицо. Тот, не поняв смысла ответа «моя сестра», стоял с папиросой в зубах и хлопал глазами. Он знал, что у Хёнсика только одна сестра и что она уже замужем. Постояв в растерянности, он растёр окурок ногой:

— А куда же ты направляешься?

— Иду посмотреть Киджамё, — коротко ответил Хёнсик. Незнакомец, находя его вид странным, сказал:

— Тогда вечером заходи ко мне. Поговорим хоть одну ночь, — и умчался на рикше. Отъехав немного, он обернулся, посмотрел на медленно идущих двоих и скрылся за поворотом. Белый верх его наполеоновской шляпы мелькнул ещё раз-другой и исчез. Кехян, успокоившись, взяла Хёнсика за руку:

— Кто этот господин?

— Мой друг. Мы вместе учились в Токио.

Услышав это, Кехян подумала: «Значит, он учился в Токио». И вспомнила, как к ним в дом приходили разные студенты из Токио. Среди них был один, хорошо рисовавший. Он вечно приходил пьяным, и от него разило водкой, когда он пытался её обнять. А однажды он предложил нарисовать её портрет и велел сесть голой. Она тогда крикнула: «Ну уж нет!» — и убежала в дальнюю комнату.

Они дошли до Чхильсонмуна и на миг остановились. Из проёма ворот Чхильсонмунтон тянуло прохладным ветром. Хёнсик ослабил завязки пальто и, глядя на свою пропитанную потом рубаху, распахнул полы, словно желая впустить ветер. Кехян, выдыхая «фу-фу», приложила ладони к вискам. Хёнсик взглянул на её лицо. Оно было круглым. От жары щёки раскраснелись, словно от хмеля. Сегодня утром она не пудрилась, но у висков осталось немного вчерашней пудры. Рубаха на спине тоже пропиталась потом. Хёнсик вспомнил, как на рубахе Сонхён пот проступал мокрым пятном, которое то уменьшалось, то росло, и усмехнулся. Кехян спросила:

— Что вы смеётесь?

Хёнсик коснулся её плеча:

— У тебя рубаха на спине промокла.

Кехян быстро обернулась, потрогала его спину и, помявшись, сказала:

— У вас тут тоже промокло.

Она не знала, как его называть. Студентов из Токио, приходивших к ним в дом, мать называла то «господин такой-то», то просто «господин», а высокого человека, что жил у ворот, — «Ким Хакса». А Кехян не знала, как обратиться к Хёнсику. Увидев пот на его спине, она заколебалась: «Господин» или «Ли Хакса»? — и потому сказала просто: «У вас тут тоже промокло». Хёнсик, поняв это, усмехнулся, желая посмотреть, как же она его назовёт:

— А у тебя лицо красное, словно ты пьяна!

Кехян, догадавшись, что он заметил её замешательство, покраснела ещё сильнее:

— У оппа тоже... — и, смутившись, опустила голову, не договорив. Она вспомнила, как он назвал её «моя сестра». А Хёнсик ждал именно этого слова — «оппа». Но, услышав «у оппа тоже...», он вдруг сам смутился. У него была родная сестра и несколько двоюродных. Родная сестра жила с мужем в Хамгёндо, и он не виделся с ней лет пять. А приезжая на каникулы домой, он первым делом навещал трёх двоюродных сестёр. Те очень любили его, старшего брата, которого видели редко. Две младшие при встрече и расставании всегда плакали. При свекре и свекрови они не могли открыто выказать свою радость, но по первому «оппа» и по тому, как щедро клали курицу в его суп, он понимал силу их любви. Он возвращался домой на каникулы именно ради того, чтобы услышать, как эти две сестры зовут его «оппа». Простое «у оппа тоже...» из уст Кехян доставило ему бесконечную радость. Они пошли дальше. Но Кехян больше не взяла его за руку.

Они вышли за Чхильсонмун. Вдоль дороги стояли покосившиеся дома. Когда-то, до появления железной дороги, здесь бывали проезжие, торговали вином и лепёшками, а теперь и в базарный день, и то не встретишь ни души. У ворот на козлах, сколоченных наподобие дверцы, лежала драная соломенная рогожа. Старик в старой-престарой шапке, в грязном холщовом одеянии, сидел на этом помосте, словно ему нечего было делать, и, покачиваясь взад-вперёд, смотрел на прохожих. Лицо у него было красное, глаза живые, осанка величавая. Хёнсик понял, что это один из тех, кто десятки лет назад, когда Чосон ещё был прежним Чосоном, беззаботно пировал в Сонхвадане. И вспомнил, что в его родных краях тоже были такие старики — когда-то первые люди в округе, а после Кабо всё переменилось, и они потеряли былое положение и зачахли в безвестности. Он остановился и ещё раз посмотрел на старика. Старик тоже смотрел на них.

И этот старик когда-то, в годы своего расцвета, до Кабо, наверное, думал, что все пхеньянские горы и реки существуют для него и все красавицы мира — для него. Но в год Кабо один пушечный выстрел с Ыльмильдэ разом разрушил его мечты о безмятежной эпохе, и новая эпоха нагрянула, словно вспышка молнии в кромешной тьме. Он стал человеком, отвергнутым миром, а мир перешёл в руки молодых, которых он не знал и не видел. Он не знал ни железной дороги, ни телеграфа, ни телефона, а уж о миноносцах и подводных лодках и подавно не слыхал. Живя в каких-нибудь пяти ли от улицы Тэдонмун, за Чхильсонмуном, он не ведал, что творится день и ночь во внутреннем городе Пхеньяна. В его голове был только Сонхвадан, и он не знал, что такое губернское управление. Ему вовек не понять, что такое этот мир, — он жил в этом мире, но был вне его. Хёнсик и старик были друг для друга чужеземцами, не понимающими ни слов, ни письмён. С мыслью об «отставшем от жизни», о «человеке прошлого» Хёнсик вспомнил своего двоюродного деда, который не понимал никаких рассказов о новом мире и в конце концов отвернулся от него. И Хёнсик почувствовал к старику невыразимую жалость. Кехян, видя, что он долго стоит и о чём-то думает, потянула его за рукав:

— Пойдёмте скорее!

Хёнсик ещё раз обернулся на старика: «Словно каменное изваяние... Нет, словно окаменевший человек». Старик долго смотрел ему вслед, потом, словно что-то вспомнив, закрыл глаза и снова принялся раскачиваться. Кехян тихо спросила:

— Вы знаете этого старика?

Хёнсик, убирая руку с её плеча и пускаясь в путь, ответил с улыбкой:

— Когда-то знал, а теперь это уже незнакомый мне старик.

И подумал: «Кехян, тебе вовек его не понять». Вспомнил он и себя, впервые приехавшего в Пхеньян и проходившего здесь. Мальчика с белой лентой в волосах, в обмотках на ногах, семенившего по этой дороге. Тот мальчик знал старика. Мальчик, дивившийся огромным стеклянным витринам на улице Тэдонмун и с восторгом глядевший на пароход, с шипением уносившийся по Тэдонгану, — тот мальчик знал старика. Но того мальчика уже не было. Он умер в тот самый миг, когда увидел шипящий пароход. А в его оболочку вселился совсем другой человек — Ли Хёнсик. Как Сонхвадан превратился в губернское управление, а губернатор — в начальника управления. Хёнсик взглянул на идущую рядом Кехян. Он подумал о расстоянии между нею и стариком. Расстояние это было бесконечно велико. Сворачивая за угол, Хёнсик ещё раз оглянулся на старика. Тот всё так же покачивался взад-вперёд. Кехян тоже посмотрела на него:

— Какой старик?

— Ты его не знаешь, — улыбнулся Хёнсик. Кехян недоверчиво взглянула на него и тихо взяла за руку.

Они пошли по склону под крепостной стеной на юг. Недлинные травинки, прибитые палящим солнцем, слегка поникли и склонили головы. Хёнсик смотрел на осыпающуюся стену и думал о духе предков, воздвигших её, о том, сколько всего повидала эта стена — расцвет и упадок, — и сколько раз в неё попадали пули и пушечные ядра. Древняя стена, одиноко стоявшая на склоне, казалась ему живым существом — с чувствами и слезами, и в её облике читалась мука человека, которому есть что сказать, да некому.

Кехян, обливаясь потом, шла за Хёнсиком и вспоминала, как назвала его «оппа». Она ещё никого так не называла. Кехян была единственной дочерью матери и не знала толком, кто её отец, — родни у неё не было. Тех, кого она звала «сестра», было двое-трое, а вот «оппа» — никого. И не только у неё — вокруг неё вообще мало кто жил с братьями и сёстрами. Общество, в котором вращалась Кехян, было по большей части женским, а мужчины — это были гости, приходившие в дом кисэн. Впервые назвав кого-то «оппа», Кехян обрадовалась. Хёнсик показался ей теперь ещё роднее, чем в тот миг, когда дал ей прикурить. И ей захотелось назвать его так ещё раз. Они дошли до места, где были могилы преступников.

Комментарии