Tellura
← Вернуться к роману

Главы 41–60 (1/6)

Глава 13 · 2268 слов · ~12 мин чтения

Одиннадцать часов миновало, когда Ёнчхэ вернулась домой. Хёнсик проводил её до самых дверей и повернул к себе. От Чхонънянни до Табан-голя они не обмолвились ни словом и ни разу не взглянули друг на друга. Не могли говорить — и не могли смотреть. Они не знали, радоваться им или горевать, и не думали о том, что будет дальше. Мыслей было множество — и в то же время ни одной. Короче говоря, оба вернулись домой как в тумане.

Ёнчхэ, пошатываясь, вошла в свою комнату. Едва переступив порог, она с рыданием повалилась на пол. Старуха спала в соседней комнате, услышала плач, выскочила даже без юбки и, подбежав к двери Ёнчхэ, увидела, как та лежит, заливаясь слезами.

— Чего так поздно? Чего ревёшь? — проговорила она и заметила разорванное платье Ёнчхэ. Покачала головой и усмехнулась. «Сегодня Ёнчхэ приняла мужчину», — подумала старуха. Вспомнила себя в пятнадцать-шестнадцать лет — как она тоже блюла целомудрие, сама не зная ради кого. (А потом вспомнила, как сын Мин Гамсы силой лишил её этого целомудрия.) Вспомнила, как она отталкивала того наглого сына Мин Гамсы, как получила в ответ: «Ах ты, дрянь!» — и плакала. Но с тех пор она стала принимать мужчин с радостью. И ещё вспомнила, что больше удовольствия доставляли новые мужчины, чем один и тот же. «Мне было девятнадцать, и я приняла не меньше сотни мужчин», — подумала она и пожалела Ёнчхэ, которая только сегодня впервые познала мужчину. А ещё подумала: до сих пор Ёнчхэ не знала мужчин и оттого держалась надменно, всегда смотрела на неё свысока. Теперь-то Ёнчхэ не посмеет с ней грубить. И старуха снова усмехнулась.

«Зачем юбку порвать? Что за нужда была сопротивляться до того, что юбку разорвали?» — думала старуха, глядя на вздрагивающую спину Ёнчхэ. Вспомнила, как уродливый Ким Хёнсу отталкивал Ёнчхэ, как ещё более уродливый Бэ Мёнсик схватил её за руки, когда она отбивалась и злилась, как Ёнчхэ скрежетала зубами. И старуха опять усмехнулась. «Дурёха! Все через это проходят», — и про себя посмеялась над тем, что Ёнчхэ ещё не поумнела. «Сын намджака!» «Такое выгодное место!» — и то, что Ёнчхэ по глупости не разглядела «выгодного места», казалось старухе и жалким, и досадным. «Была бы я молода», — с завистью подумала она. «Кто теперь на меня посмотрит», — и старость злила её. «Я и то согласна на этого уродливого старикашку, а молодые... да ещё сын намджака — и того отвергает», — Ёнчхэ была ей противна. И за прошедшие четыре-пять лет, думала старуха, если бы Ёнчхэ принимала гостей по ночам — хоть по сотне в год, по пять вон за раз, — то с пятисот набралось бы две с половиной тысячи вон. «Это я по слабости потакала глупому упрямству этой девчонки». Ей хотелось пнуть Ёнчхэ ногой. И то, что она столько лет зря кормила и одевала её, казалось обидным. «Но теперь-то она начала принимать», — и продавать Ёнчхэ Ким Хёнсу за какие-то «тысячу вон» было жалко. Пусть ещё года два-три посидит, а там возместим убытки. «Верно, так и надо», — и она снова усмехнулась. Если даже продавать в наложницы Ким Хёнсу, то на этот раз она запросит «две тысячи вон». Ким Хёнсу теперь и двадцать тысяч не пожалеет. Да, так лучше. Если Ёнчхэ оставить надолго, она, чего доброго, заболеет — а там расходы на лекарства, а то и на похороны. Лучше сразу получить две тысячи вон и продать. Завтра утром Ким Хёнсу придёт до еды. Вот тогда и заключим сделку. И старуха снова усмехнулась.

Она видела, что Ёнчхэ вздрагивает всё сильнее. Нахмурилась. И почувствовала страх. Вспомнила, как однажды в Пхеньяне сын Ким Юнсу пытался силой овладеть Ёнчхэ, а та выхватила из-за пазухи нож и хотела заколоть себя. После этого сын Ким Юнсу назвал её «злобной девкой» и больше не приходил. Старуха быстро оглядела комнату Ёнчхэ и посмотрела на её руки. Нет ли ножа. И в голове старухи заметались мысли: «нож», «опиум», «колодец», «Ханган». По коже поползли мурашки. Она взглянула на Ёнчхэ. Та обеими руками вцепилась себе в волосы. Спина её ходила ходуном. Глаза старухи округлились. Вот Ёнчхэ вскакивает, выхватывает синеватый клинок и бросается на неё: «Ах ты, воровка!» — и вонзает ей в грудь, проворачивает нож, и рёбра хрустят. Вот Ёнчхэ выдёргивает нож и вонзает себе в горло, и алая кровь хлещет фонтаном, забрызгивая ей лицо и руки. Старуха вздрогнула и тяжело вздохнула.

Она тихо вошла в комнату Ёнчхэ. Та, не замечая её, бормотала: «Сестра Вольхва! Сестра Вольхва!» — и скрежетала зубами. Старуха вздрогнула и попятилась к двери. «Надо успокоить Ёнчхэ», — подумала она. И ещё: «Жалко Ёнчхэ». «Надо крепко обнять её». «Восемь лет я растила её как родную дочь!» — и, улыбнувшись, позвала:

— Вольхян! Эй, Вольхян! — и вошла в комнату.

— Эй, Вольхян!

Ответа не было. Старуха присела рядом с Ёнчхэ, потрясла её за плечо:

— Эй, Вольхян! Чего плачешь?

Ёнчхэ подняла голову и посмотрела на старуху. Её голые ноги, её тучное тело казались тошнотворно грязными. А хитрые, лукавые глаза — особенно отвратительными. «Эта старуха сосёт мою кровь и оттого так разжирела. Из-за неё я семь лет мыкала горе. Из-за неё я, хранившая целомудрие девятнадцать лет, так опозорена. Вот бы вцепиться зубами в эту старую каргу, изгрызть её, искусать!» — думала Ёнчхэ. «Это она, старуха, с умыслом отправила меня сегодня в Чхонънянни. Знала, чем это кончится, и отправила», — с ненавистью смотрела она на старуху. Старуха, увидев налившиеся кровью глаза Ёнчхэ, подавила страх и ещё ласковее проговорила:

— Что такое? У тебя кровь на губах. Губу разбила?

«Это всё из-за тебя!» — хотела крикнуть Ёнчхэ.

— Я сама себя укусила! Укусила, чтобы отгрызть! Все вокруг жрут мою плоть — вот и я хотела отгрызть свою! — при этих словах ей захотелось вцепиться зубами в толстые губы старухи. Старуха подняла лежавший рядом платок, обвила рукой шею Ёнчхэ:

— Больно, поди. Давай вытрем кровь.

В душе старухи шевельнулась искренняя жалость к Ёнчхэ. Ёнчхэ, увидев в её глазах слёзы, подумала: «Всё-таки осталось в человеке хоть немного души», — и не стала отстраняться, когда старуха вытирала кровь с её губ. И подивилась: у этой старухи тоже слёзы. За семь лет, что Ёнчхэ жила с ней, она ни разу не видела, чтобы старуха плакала. Однажды у старухи загноился коренной зуб, и она три дня проливала слёзы, но чтобы она кого-то жалела или плакала о своей судьбе — такого не было. Глядя на её слёзы, Ёнчхэ подумала, что на вкус они, должно быть, горькие и холодные. Она не чувствовала боли в искусанных губах. Старуха, боясь сделать больно, осторожно вытирала кровь мягким шелковым платком. Вытрет — кровь выступает снова, вытрет — снова. Из глубоких следов двух передних зубов непрерывно сочились алые капли. Шелковый платок сделался пёстрым от крови. Старуха вздохнула и посмотрела на окровавленный платок. Ёнчхэ тоже взглянула на него. «Это моя кровь. Кровь, полученная от родителей», — подумала она. И вспомнила разорванный подол юбки, и утреннее в Чхонънянни.

«Ух! Теперь эта кровь стала грязной», — и, вырвав у старухи окровавленный платок, она стала рвать его зубами:

— Эта кровь грязная! Грязная! — и всё тело её содрогалось.

Перед глазами Ёнчхэ ещё отчётливее встала сегодняшняя сцена в Чхонънянни. Звериные глаза Ким Хёнсу. Бэ Мёнсик, стоящий рядом и зажимающий ей рот пропахшим потом платком. Как Бэ Мёнсик держал её за руки, а обезумевший Ким Хёнсу схватил её за уши и прижался к её губам своим перегаром и вонью. Как Ким Хёнсу держал её за ноги, а Бэ Мёнсик, подмигивая, связывал ей запястья тесёмками. А потом: «Ах ты, дрянь! Ещё упираешься!» — и хохот Ким Хёнсу. Всё это стояло перед ней с мучительной ясностью. Ёнчхэ колотила себя кулаками в грудь, била ногами:

— Дайте нож! Дайте нож! Я отрежу себе эти губы! Дайте нож! — рыдала она.

Старуха обняла её:

— Эй, эй, Вольхян! Опомнись, опомнись! — и слёзы, недавно стоявшие в её глазах, упали на голову Ёнчхэ.

— Эй, Вольхян! Потерпи, потерпи.

Тело Ёнчхэ дрожало, как у человека в ознобе. Она снова крепко закусила нижнюю губу. Тёплые капли крови упали на руку старухи, лежавшую у неё на груди. Старуха быстро заглянула ей в лицо. Из губы Ёнчхэ кровь била ключом. Передние зубы окрасились алым, между ними пузырилась кровь и капала, капала, капала. Растрёпанные волосы закрывали глаза и щёки, и в тени лицо Ёнчхэ казалось лицом мертвеца. Старуха отпустила её грудь, обхватила за шею и прижалась щекой к её щеке. Щека Ёнчхэ пылала, как огонь. Старуха всхлипнула:

— Вольхян, я виновата, я виновата. Вольхян, потерпи. Окаянная я! — и громко зарыдала.

«Не думала я, что Вольхян такая твёрдая духом», — подумала старуха. «Это я, злодейка, пролила кровь бедной Вольхян». «Ах, прекрасная Вольхян! Дочь моя Вольхян!» — и старуха мысленно сложила руки в молитвенном поклоне. Она ещё громче заплакала, тёрлась щекой о щёку Ёнчхэ, кусала губами её душистые волосы. На разорванном, смятом подоле юбки Ёнчхэ расплывались алые пятна. Окровавленный кусок шелкового платка, искусанный зубами Ёнчхэ, валялся у её ног и поблёскивал в свете лампы. Каягым в пёстром чехле, прислонённый к стене, отчего-то дважды тихо звякнул струнами. Старик, ждавший старуху в соседней комнате, подошёл к двери Ёнчхэ, не подпоясавшись:

— Хм, чего это вы развылись?

Хёнсик вернулся домой. Старуха, увидев, что он пришёл позже обычного, крикнула из своей комнаты:

— Что так поздно?

Но Хёнсик не ответил, прошёл к себе, зажёг свет и сел за стол — в шляпе, в пальто. Старуха заперла ворота и тихо подошла к двери его комнаты, заглянула. Хёнсик сидел с закрытыми глазами. Старуха подумала: что за печаль у него в последнее время? Хёнсик жил в этом доме три года. Старуха привыкла считать его родным, как младшего брата. Теперь он был не постояльцем, а членом семьи. И когда она накрывала ему стол, то делала это не как для гостя, что платит за еду, а с той заботой, с какой когда-то, десятилетия назад, накрывала мужу. У старухи не было ни друзей, ни родни. Единственным её другом на свете был Хёнсик. И Хёнсик любил и уважал старуху. В обращении с ней он был почтителен, но при этом ласков и близок, как с матерью. Когда Хёнсик видел, что старуха чем-то озабочена, он брал папиросы и шёл к ней или звал её к себе и развлекал разными историями. И старуха непременно говорила: «Да, да, так оно на свете и бывает», — и все печали её рассеивались, она смеялась, а потом покупала Хёнсику фрукты и сладости. Старуха, послушав Хёнсика, забывала о своих тревогах, а Хёнсик, утешив её, странным образом чувствовал радость на душе. Если же Хёнсик нарочно делал вид, что чем-то недоволен или рассержен, старуха брала папиросы, приходила к нему и усердно утешала. Слова, которыми она утешала, были в основном те же, что говорил ей он. Ведь у старухи не было на свете друзей, и читать она не умела. Знания она могла почерпнуть только от Хёнсика. Потому всё, что она знала, было почерпнуто из его утешительных речей. Слова Хёнсика были для неё философией и религией. Но старуха не думала, что получила это от Хёнсика, — ей казалось, что эти мысли родятся в ней самой. И не потому, что она забыла о чужой доброте, а потому, что не сознавала, откуда они. Потому, когда старуха принималась утешать Хёнсика, он, услышав лишь первые слова, угадывал, что она скажет, и про себя усмехался. Но раз из десяти, а то и из двадцати, у старухи являлась своя, особая мысль. Она была крайне медлительна, но умела рассуждать. Из услышанного от Хёнсика она порой выводила новые суждения.

Хёнсик знал, что старуха повторяет его же слова, но в её устах они звучали по-новому. Даже «так оно на свете и бывает» звучало иначе, когда произносил Хёнсик и когда — старуха. Потому Хёнсик, слыша от неё свои же слова, получал большое утешение. Но когда старуха изрекала его слова так, будто сама открыла эту истину, он не мог сдержать улыбки. Как бы то ни было, старуха любила Хёнсика, и Хёнсик любил старуху. Но при этом Хёнсик жалел старуху, и старуха жалела Хёнсика. В молодости старуха была служанкой в доме знатного господина. Потом понесла от самого хозяина и какое-то время ходила гордая. Хозяин был к ней чрезвычайно ласков, подруги завидовали, и она сама хвасталась перед ними. Но старуха не была довольна старым хозяином и втайне сошлась с молодым красивым писцом, что служил в том доме. Хозяин узнал, писец исчез неведомо куда, а ей выжгли лоб калёным железом — и вся её пятимесячная слава развеялась, как сон. Потому старуха хорошо знала, как сильны чиновные господа. По её разумению, мужчина без чина — жалкий человек. Потому три года назад она стала советовать Хёнсику добиваться должности. Но Хёнсик смеялся: «Кто же даст чин такому, как я?» Старуха знала, что он умён и добр. Потому считала, что ему непременно надо получить чин. Каждый раз, видя гостей Хёнсика — людей в шляпах с золотым шнуром и с мечами, — она думала: «Отчего наш Хёнсик не служит?» — и в одиночестве терзалась за него. И когда такой гость уходил, она непременно спрашивала: «Отчего вы, господин, не служите?» И каждый раз Хёнсик смеялся: «Кто же мне даст чин?» Но сколько она ни говорила, он не слушал, и год назад она перестала заводить об этом речь. Лишь глядя на его друзей-чиновников, что навещали его, и слыша, как люди зовут его «господин Ли», она утешалась: «Пусть Хёнсик не служит, зато вон те — служат». Потому в последнее время она стала называть его не «господин», а «учитель». Но мысль «вот бы ему чин» всё ещё глубоко сидела у неё в груди.

Старуха долго стояла за дверью, глядя на Хёнсика, хотела что-то сказать, но подумала: «Верно, он о чём-то размышляет», — и тихо ушла к себе. Но и лёжа не могла уснуть, то и дело закуривала и высовывала голову, заглядывая в его комнату. А когда она, поспав немного, снова выглянула, свет у Хёнсика всё ещё горел.

Комментарии