Tellura
← Вернуться к роману

Глава 1

Глава 1 · 2529 слов · ~13 мин чтения

МАДОННА В МЕХОВОМ ПАЛЬТО

Сабахаттин Али

Большой рассказ

Пожалуй, ни один из встреченных мною людей не произвел на меня такого сильного впечатления, как этот. Прошли уже месяцы, а я никак не могу от него избавиться. Стоит мне остаться наедине с собой — перед глазами встает простодушное лицо Раиф-эфенди, его взгляд, немного отрешенный от мира, но при встрече с человеком пытающийся робко улыбнуться. А ведь он вовсе не был незаурядным человеком. Напротив, самый обыкновенный, без каких-либо особенностей, один из тех, кого мы каждый день видим сотнями и проходим мимо, не замечая. И в известной, и в неизвестной нам стороне его жизни не было, бесспорно, ничего, что могло бы возбудить любопытство. Встречая таких людей, мы часто спрашиваем себя: «Зачем они вообще живут? Что находят они в жизни? Какая логика, какая мудрость велит им ходить по земле и дышать?» Но, думая так, мы смотрим лишь на их внешность. Нам и в голову не приходит, что у них тоже есть голова, а в ней — мозг, обреченный работать, хотят они того или нет, и, как следствие, — свой внутренний мир. Вместо того чтобы заключить, что они не живут духовно, на том основании, что не выказывают проявлений этого мира наружу, — возьми мы и прояви простейшее человеческое любопытство к этому неведомому миру, — возможно, мы увидели бы нечто совершенно неожиданное, столкнулись бы с богатствами, которых не ждали. Но люди почему-то предпочитают искать лишь то, что, как они предполагают, найдут. Найти героя, готового спуститься в колодец, на дне которого, как известно, живет дракон, — это, бесспорно, проще, чем найти человека, способного отважиться спуститься в колодец, о содержимом которого неизвестно ничего. И то, что я узнал Раиф-эфенди поближе, — всего лишь случайность.

После того как меня уволили с маленькой должности в банке — почему уволили, я до сих пор не знаю, сказали, для экономии, но через неделю на мое место взяли другого — я долго искал работу в Анкаре. Несколько грошей, что у меня были, позволили кое-как перебиться летом, но приближающаяся зима требовала положить конец ночевкам на диванах в комнатах приятелей. У меня не оставалось денег даже на то, чтобы продлить талон в столовую, срок которого истекал через неделю. Я участвовал во многих конкурсных экзаменах, заранее зная, что из этого ничего не выйдет, — и когда действительно ничего не выходило, почему-то снова расстраивался. Получая отказы от магазинов, куда я тайком от знакомых обращался насчет работы приказчика, я в отчаянии бродил по улицам до полуночи. Даже за столами с выпивкой, куда меня время от времени приглашали несколько знакомых, я не мог забыть о безнадежности своего положения. Странное дело: чем сильнее росла нужда, чем невозможнее становилось даже просто дотянуть до завтра, тем сильнее становились моя робость и застенчивость. Встречая на улице кое-кого из знакомых, к кому я раньше обращался с просьбой найти мне работу и кто относился ко мне вовсе не плохо, — я опускал голову и быстро проходил мимо. Я изменился даже по отношению к приятелям, у которых когда-то свободно просил поесть и без стеснения брал взаймы. Когда они спрашивали: «Как дела?» — я отвечал с неумелой улыбкой: «Да ничего... Перебиваюсь случайными заработками!» — и тут же убегал. Чем больше я нуждался в людях, тем сильнее становилась потребность бежать от них.

Однажды, под вечер, я медленно шел по пустынной дороге между вокзалом и Сергиеви. Мне хотелось вдохнуть в себя чудесную анкарскую осень, создать в душе оптимистическое настроение. Солнце, отражаясь в окнах Народного дома, заливало беломраморное здание кроваво-красными пятнами. Дымка — то ли туман, то ли пыль, непонятно что — поднималась над акациями и сосенками. Рабочие в лохмотьях, молчаливые, слегка сгорбленные, возвращались с какой-то стройки. Асфальт, местами пересеченный следами автомобильных шин... Все это, казалось, было довольно своим существованием. Всё принимало всё как есть. Стало быть, и мне не оставалось ничего другого. В этот самый момент мимо меня быстро пронесся автомобиль. Я обернулся и мне показалось, что я узнаю лицо за стеклом. И действительно, машина, проехав шагов пять-десять, остановилась, дверца открылась. Один из моих школьных товарищей, Хамди, высунул голову и подзывал меня.

Я подошел.

— Куда идешь? — спросил он.

— Да так, гуляю!

— Пошли ко мне!

Не дожидаясь моего ответа, он освободил мне место рядом с собой. По дороге он рассказал, что объезжал какие-то фабрики своей компании:

— Я телеграфировал домой, что приеду. Наверняка уже приготовились. Иначе не решился бы тебя пригласить! — сказал он.

Я усмехнулся.

Хамди, с которым я раньше часто виделся, я не встречал с тех пор, как уволился из банка. Я знал, что он работает заместителем директора в компании, занимающейся комиссионной торговлей машинами и прочим, а также лесным и лесопильным делом, и получает неплохие деньги. Собственно, поэтому я и не обращался к нему, когда остался без работы: я боялся, что он подумает, будто я пришел не просить найти мне работу, а просить денежной помощи.

— Ты всё еще в банке? — спросил он.

— Нет, уволился, — ответил я.

Он удивился:

— А куда устроился?

Я ответил нехотя:

— Пока без работы.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, осмотрел мою одежду — должно быть, не пожалел, что пригласил, — и дружески хлопнул меня по плечу с улыбкой:

— Сегодня вечером поговорим и что-нибудь придумаем. Не бери в голову!

Он выглядел довольным собой и уверенным. Значит, он уже дошел до того, что может позволить себе роскошь помогать знакомым. Я позавидовал.

Он жил в маленьком, но уютном домике. Жена у него была немного некрасивая, но приветливая. Не стесняясь меня, они поцеловались. Хамди оставил меня одного и пошел мыться.

Поскольку он не представил меня жене, я, не зная, что делать, застыл посреди гостиной. Жена тоже стояла у двери и, стараясь не подавать виду, разглядывала меня. Она задумалась на мгновение. Похоже, у нее мелькнула мысль: «Садитесь, пожалуйста!» Но затем, решив, что это ни к чему, она тихонько выскользнула из комнаты.

Я думал, почему Хамди, который обычно не был небрежным, даже напротив — слишком обращал внимание на такие условности и отчасти был обязан своим успехом в жизни именно этой внимательности, — почему он оставил меня вот так посреди комнаты. Вероятно, одна из коренных привычек людей, занявших значительные посты, — это вот такая, отчасти осознанная, рассеянность по отношению к старым — и отставшим от них — друзьям. А еще — внезапно становиться таким простым и покровительственным, что начинаешь говорить «ты» приятелю, с которым до этого был на «вы»; перебивать собеседника на полуслове и спрашивать какую-нибудь ничего не значащую глупость, и делать это с самым естественным видом, часто даже с улыбкой, полной участия и жалости... Со всем этим я в последнее время сталкивался так часто, что мне даже в голову не пришло сердиться или обижаться на Хамди. Я подумал только о том, чтобы встать и уйти, никому ничего не сказав, избавиться от этого тягостного положения. Но в этот момент вошла пожилая крестьянка в белом переднике и платке, в черных штопаных чулках и бесшумно принесла кофе. Я сел в одно из темно-синих кресел с вышитыми золотом цветами и огляделся. На стенах висели семейные фотографии и портреты артистов. На книжной полке в углу, принадлежавшей, видимо, хозяйке, стояло несколько романов по двадцать пять курушей и журналы мод. Несколько альбомов, сложенных под журнальным столиком, выглядели сильно потрепанными гостями.

Не зная, чем заняться, я взял один альбом, но, не успев открыть его, в дверях появился Хамди. Одной рукой он расчесывал мокрые волосы, другой застегивал пуговицы на открытой белой рубашке.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела? — спросил он.

— Да никак!.. Я же сказал!..

Он выглядел довольным, что встретил меня. Возможно, он радовался, что может показать, каких высот достиг, или, думая о моем положении, — что он не таков, как я. Почему-то, когда мы видим, что с людьми, с которыми когда-то шли по жизни вместе, случилась беда, что они попали в трудное положение, мы испытываем облегчение, словно сами отвели от себя эти напасти, и хотим проявить внимание и жалость к этим беднягам — как будто они взяли на себя те беды, что могли бы пасть на нас. Казалось, Хамди обращался ко мне с теми же чувствами:

— Ты пишешь что-нибудь? — сказал он.

— Иногда... Стихи, рассказы.

— Хоть какая-то польза есть?

Я снова усмехнулся. Он, сказав: «Брось ты эти штуки, дорогой!» — начал говорить об успехах в практической жизни и о том, что такие пустые вещи, как литература, после школьной скамьи могут быть только вредны. Он говорил, словно давал наставления маленькому ребенку, даже не допуская мысли, что ему можно возразить или поспорить с ним, и нисколько не стесняясь демонстрировать эту смелость манерами, подкрепленными его жизненным успехом. Я смотрел на него с восхищением, с улыбкой на лице, чувствуя, что она выглядит совершенно дурацкой, и этим моим видом еще больше придавал ему смелости.

— Зайди ко мне завтра утром, — говорил он. — Посмотрим, что-нибудь придумаем. Ты ведь парень умный, я знаю. Не очень-то ты был старательным, но это не важно. Жизнь и нужда многому учат... Не забудь... Приходи пораньше, повидаемся!

Говоря это, он, казалось, напрочь забыл, что и сам был одним из первых лентяев в школе. Или же говорил без опаски, уверенный, что здесь я не посмею напомнить ему об этом.

Он сделал движение, будто собирается встать. Я тут же выпрямился и, протянув руку, сказал:

— Разрешите мне!

— Да что ты, дорогой, еще рано... Ну, как знаешь!

Я забыл, что он пригласил меня на ужин. В этот момент вспомнил. Но он выглядел так, будто совершенно забыл. Я дошел до двери. Надевая шляпу, сказал:

— Передавайте привет супруге!

— Ладно, ладно, ты завтра зайди ко мне! Не горюй, дорогой! — сказал он, похлопывая меня по спине.

Когда я вышел на улицу, уже совсем стемнело, зажглись фонари. Я глубоко вздохнул. Воздух — пусть и с примесью пыли — показался мне необыкновенно свежим и освежающим. Я медленно пошел.

На следующий день, ближе к полудню, я отправился в компанию Хамди. Хотя вчера вечером, выходя из его дома, я вовсе не собирался этого делать. Да он и не давал определенного обещания. Он проводил меня дежурными фразами, которые я привык слышать от всех благодетелей, к кому обращался: «Посмотрим, что-нибудь придумаем, что-нибудь сделаем!» И все же я пошел. В душе у меня было не столько ожидание, сколько — странное дело — желание увидеть себя униженным. Я словно говорил своей душе: «Вчера вечером ты безропотно слушал и позволил ему держаться с тобой как благодетель — так давай же, теперь нужно довести это до конца, ты этого заслуживаешь!»

Служитель сначала провел меня в маленькую комнату и заставил ждать. Когда я вошел к Хамди, я почувствовал на своем лице все ту же вчерашнюю дурацкую улыбку и еще больше рассердился на себя.

Хамди был занят грудой бумаг, разложенных перед ним, и вереницей служащих, входивших и выходивших. Он указал мне кивком на стул и продолжил заниматься своими делами. Не осмелившись пожать ему руку, я присел на краешек стула. Я чувствовал растерянность, словно он действительно был моим начальником и даже благодетелем, и считал такое обращение в полной мере заслуженным для своего павшего «я». Какая огромная дистанция образовалась между мной и моим школьным товарищем, который вчера подвез меня на машине, — всего лишь за двенадцать с небольшим часов? До чего же смешны, до чего внешни, до чего пусты — и, главное, до чего мало связаны с подлинной человеческой сущностью — факторы, управляющие отношениями между людьми...

Ни я, ни Хамди на самом деле не изменились со вчерашнего вечера. Мы остались теми же, кем были. И тем не менее некоторые обстоятельства, которые мы узнали друг о друге, — мелкие, второстепенные — увели нас в разные стороны... Самое странное во всем этом то, что мы оба принимали эту перемену как данность и находили ее естественной. Мой гнев был направлен не на Хамди, не на самого себя, а исключительно на то, что я здесь нахожусь.

В тот момент, когда в комнате стало немного свободнее, мой приятель поднял голову и сказал:

— Я нашел для тебя работу! — Потом, устремив на меня свои смелые и выразительные глаза, добавил: — То есть я ее придумал. Дело не утомительное. Будешь вести наши дела в некоторых банках и особенно в нашем собственном... Вроде связного между компанией и банками. В свободное время можешь сидеть здесь, заниматься своими делами... Пиши стихи сколько хочешь... Я поговорил с директором, мы тебя назначим... Но пока много дать не сможем: сорок-пятьдесят лир. Со временем, конечно, прибавится. Ну, давай! Удачи!..

Он протянул руку, не вставая с кресла. Я подошел и поблагодарил. На его лице была искренняя радость оттого, что он сделал мне добро. Я подумал, что он, в сущности, совсем не плохой человек, просто выполняет требования своего положения, и это, возможно, действительно необходимо. Но когда я вышел, то задержался в коридоре, долго колеблясь — пойти в указанную комнату или бросить все и уйти. Потом, медленно шагая с опущенной головой, я спросил у первого попавшегося служителя, где кабинет переводчика Раиф-эфенди. Тот неопределенно махнул рукой в сторону какой-то двери и прошел мимо. Я снова остановился. Почему я не могу просто уйти? Не мог пожертвовать жалованьем в сорок лир? Или боялся совершить неудобный поступок по отношению к Хамди? Нет. Многомесячная безработица, незнание того, куда пойти и где искать работу, когда выйдешь отсюда... И нерешительность, в лапы которой я угодил окончательно. Вот что удерживало меня в этом темном коридоре и побудило ждать другого служителя, который должен был пройти мимо.

Наконец я приоткрыл наугад какую-то дверь и увидел внутри Раиф-эфенди. Я не был знаком с ним раньше. Тем не менее я сразу почувствовал, что этот человек, склонившийся над столом, не может быть никем другим. Потом я размышлял, откуда взялась эта уверенность. Хамди сказал мне: «Я велел поставить для тебя стол в комнате нашего переводчика с немецкого, Раиф-эфенди. Он тихий, смирный, божий человек, никому не мешает». К тому же в то время, когда уже всех называли «господин» и «госпожа», о нем все еще говорили «эфенди». Возможно, образ, созданный в моей голове этими описаниями, очень походил на человека с седеющими волосами, в очках в черепаховой оправе и с давно небритым лицом, которого я там увидел. Поэтому я без колебаний вошел и спросил человека, который поднял голову и рассеянно взглянул на меня:

— Вы Раиф-эфенди, не так ли?

Собеседник некоторое время разглядывал меня. Потом тихим, почти робким голосом ответил:

— Да, это я. Вы, наверное, служащий, который к нам приходит. Вам уже приготовили стол. Добро пожаловать, милости просим!

Я прошел к стулу и сел. Принялся разглядывать выцветшие чернильные пятна и линии на столе. Как обычно бывает, когда сидишь лицом к лицу с незнакомцем, я хотел тайком изучить своего нового соседа, украдкой составить о нем первое — и, конечно, ошибочное — впечатление. Но заметил, что он вовсе не испытывает такого желания: склонив голову к работе, он занимался делом, словно меня в комнате и не было.

Так продолжалось до обеда. Я уже бесстыдно уставился на того, кто сидел напротив. Коротко остриженные волосы на макушке начинали редеть. Из-под маленьких ушей к шее тянулось множество морщин. Он водил длинными, с тонкими пальцами руками по бумагам перед собой и переводил, не испытывая, видимо, никаких затруднений. Время от времени, словно раздумывая над словом, которое не мог подобрать, он поднимал глаза, и когда наши взгляды встречались, на лице его появлялось нечто вроде улыбки. Хотя сбоку или сверху он казался довольно пожилым, — в лице его, особенно в такие моменты улыбки, было что-то до удивления простодушное и детское. Желтоватые, с подстриженными кончиками усы только усиливали это впечатление.

Комментарии