Збышко поклонился в ноги княгине Земовитовой и предложил ей свои услуги, но она не узнала его в первую минуту, потому что давно его не видела. И лишь когда он сказал ей, как его зовут, она промолвила:
— Верно! А я думала, что кто-то с королевского двора. Збышко з Богданьца! Как же! Гостил у нас ваш дядюшка, старый рыцарь з Богданьца, и помню, как у меня и у моих придворных дам слезы ручьем текли, когда он нам о вас рассказывал. А нашли вы свою жену? Где она теперь?
— Умерла, милостивая госпожа...
— О Иисусе милостивый! Не говорите, я слез не удержу. Одно утешение — она наверняка в раю, а вы молоды. Господи Боже! Слабое создание — всякая женщина. Но на небесах за все награда, и там вы ее найдете. А старый рыцарь з Богданьца здесь с вами?
— Нет его, он в плену у кшижаков, и я еду его выкупать. — Так и ему не повезло! А казался человеком сметливым и всякие обычаи знающим. Но как выкупите, заезжайте и к нам. Рады вас угостить, потому что, по правде сказать, он умом не обижен, а вы красотой.
— Так и сделаем, милостивая госпожа, тем более что я и теперь нарочно приехал просить вашу милость замолвить за него доброе слово.
— Хорошо. Приезжайте завтра перед отъездом на охоту, тогда будет время...
Дальнейшие слова прервал снова гул труб и котлов, возвещавших прибытие князя Януша Мазовецкого с княгиней. Поскольку Збышко и княгиня Земовитова стояли у самого входа, княгиня Анна Данута сразу заметила его и немедленно приблизилась к нему, не обращая внимания на поклоны хозяина-старосты.
У молодца сердце разорвалось вновь при виде ее; он опустился перед ней на колени, обхватил руками ее колени и молча стоял на коленях. Она же наклонилась над ним, сжала ладонями его виски и роняла слезу за слезой на его светлую голову, совсем как мать, оплакивающая несчастье сына.
И к великому удивлению придворных и гостей, она плакала долго, повторяя: «О Иисусе, о Иисусе милостивый!» — затем подняла Збышка с колен и сказала:
— Я плачу по ней, по моей Дануське, и плачу над тобой. Бог так устроил, что ни к чему были твои труды и ни к чему теперь наши слезы. Но ты расскажи мне о ней и о ее смерти, хоть до полуночи буду слушать, мне никогда этого не будет довольно.
И она отвела его в сторону, как прежде отводил пан из Тачева.
Те из гостей, кто не знал Збышка, начали расспрашивать о его приключениях, и таким образом некоторое время все говорили о нем, о Дануське и о Юранде. Расспрашивали также послы кшижаков: Фридрих фон Веден, комтур торуньский, посланный навстречу королю, и Ян фон Шёнфельд, комтур из Остероды. Последний, немец, но родом из Силезии, хорошо зная польский язык, легко выспросил, в чем дело, и, выслушав рассказ из уст Яська из Забежа, придворного князя Януша, сказал:
— Данвельд и де Лёве были под подозрением у самого магистра, они занимались черной магией.
Потом он тотчас смекнул, что подобные рассказы могут бросить на весь Орден такую же тень, как некогда на тамплиеров, и быстро добавил:
— Так, по крайней мере, баяли баятели, но это была неправда, потому что таких среди нас нет.
Однако стоявший поблизости пан из Тачева ответил:
— Кому мешало крещение Литвы, тому может претить и крест. — Мы крест носим на плащах, — с гордостью ответил Шёнфельд.
На это Повала:
— А надо носить его в сердцах.
Тем временем заиграли трубы ещё громче, и пришёл король, а с ним вместе архиепископ гнезненский, епископ варшавский, епископ краковский, епископ плоцкий, каштелян краковский и несколько других сановников и придворных, среди которых были и Зындрам из Машковиц, герба «Солнце», и молодой князь Ямонт, приближённый государя. Король мало изменился с тех пор, как Збышко его не видел. На щеках у него были такие же яркие румянцы, такие же длинные волосы, которые он то и дело закладывал за уши, и такие же беспокойные, стреляющие глаза. Только показалось Збышку, что в нём стало больше важности и больше величия, словно он уже чувствовал себя увереннее на том троне, который после смерти королевы хотел было покинуть, не зная, утвердится ли на нём, и словно теперь он яснее сознавал свою необъятную мощь и силу. Оба мазовецких князя стали тотчас по бокам государя, спереди били приветственные поклоны немцы-послы, а вокруг встали сановники и знатнейшие придворные. Стены, окружавшие двор, дрожали от непрерывных криков, от звука труб и грома котлов.
Когда наконец наступила тишина, кшижацкий посол фон Веден начал было что-то говорить о делах Ордена, но король, после нескольких слов смекнув, к чему клонится предисловие, нетерпеливо махнул рукой и произнёс своим грубым, звучным голосом:
— Молчал бы! На утеху мы сюда пришли — и яство, и питьё, а не твои пергаменты рады видеть.
Однако при этом он улыбнулся добродушно, не желая, чтобы кшижак думал, будто он отвечает гневно, и добавил:
— О делах будет время поговорить с магистром в Рацёнжке.
Потом к князю Земовиту:
— А завтра в пущу на охоту — что?
Вопрос этот был одновременно объявлением, что в этот вечер он не желает говорить ни о чём другом, кроме охоты, которую любил всей душой и ради которой охотно приезжал в Мазовше, ибо Малопольша и Великопольша были менее лесисты, а в некоторых землях уже так густо населены, что там вовсе не хватало лесов.
Лица повеселели, ибо знали, что, беседуя об охоте, король бывает и весел, и чрезвычайно милостив. Князь Земовит тотчас начал рассказывать, куда поедут и на какого зверя будут охотиться, а князь Януш послал одного из придворных, чтобы тот привёл из города двух его «броньцев», которые выводили зубров из чащ за рога и ломали кости медведям: он хотел показать их королю.
Збышко очень хотел подойти и поклониться государю, но не мог к нему протиснуться. Только князь Ямонт издали, видимо забыв о резком ответе, который когда-то дал ему молодой рыцарь в Кракове, дружески кивнул ему головой, давая вместе с тем знаками понять, чтобы тот при случае приблизился к нему.
Но в эту минуту чья-то рука коснулась плеча молодого рыцаря, и нежный, грустный голос раздался рядом:
— Збышку...
Юноша обернулся и увидел перед собой Ягеньку. Занятый перед тем приветствием княгини Земовитовой, а затем разговором с княгиней Янушовой, он до сих пор не мог подойти к девушке, и вот она сама, пользуясь суматохой, вызванной прибытием короля, подошла к нему.
— Збышку, — повторила она, — пусть утешит тебя Бог и Пресвятая Дева!
— Бог вам заплати, — ответил рыцарь.
И посмотрел с благодарностью в её синие глаза, которые в эту минуту затуманились будто росой. Потом они стояли друг перед другом молча, ибо хотя она подошла к нему, как добрая и печальная сестра, он всё же, при её царственной осанке и в великолепных придворных одеждах, показался столь непохожим на прежнюю Ягеньку, что в первую минуту даже не осмелился сказать ей «ты», как когда-то в Згожелицах и в Богданьце. Она же думала, что после тех слов, которые произнесла, ей нечего больше сказать.
И замешательство отразилось на их лицах. Но в эту минуту во дворе началось движение: король уселся ужинать. К Збышку снова подошла княгиня Янушова и сказала:
— Печальным будет для нас этот пир. Но прислуживай мне, как когда-то прислуживал.
И молодому рыцарю пришлось отойти от Ягеньки; когда гости расселись, он стал за скамьёй, за спиной княгини, чтобы менять блюда и наливать ей воды и вина. Прислуживая, он невольно поглядывал время от времени на Ягеньку, которая, будучи придворной дамой княгини Земовитовой, сидела рядом с ней, — и тоже невольно должен был восхищаться её красотой. Ягенька за эти несколько лет сильно выросла, но изменил её не столько рост, сколько серьёзность, которой прежде не было и следа. Раньше, когда в тулупчике и с листьями в растрёпанных волосах она гоняла на коне по борам и лесам, её можно было счесть разве что за красивую крестьянку; теперь с первого взгляда видно было в ней деву знатного рода и высокой крови — такое спокойствие разливалось в её лице. Збышко заметил также, что исчезла её прежняя весёлость, но тому меньше удивлялся, зная о смерти Зыха. Его удивляло, напротив, больше то, какое-то её достоинство, и сначала ему казалось, что это наряд придаёт ей такой вид. Поэтому он поглядывал то на золотую повязку, которая охватывала её белое, как снег, чело и тёмные волосы, спадавшие двумя косами на спину, то на синее, облегающее, отороченное пурпурной каймой платье, под которым ясно обрисовывались её стройный стан и девическая грудь — и говорил себе: «Истинно, законная княжна!» Но потом признал, что не только одежда причина перемены, и что если бы даже она надела теперь простой тулуп, то уж не смог бы он так легко с ней обходиться и быть с ней так смел, как прежде.
Заметил он затем, что разные молодые, и даже пожилые рыцари вглядываются в неё пристально и жадно, а раз, когда он менял перед княгиней блюдо, заметил он устремлённое и словно восхищённое лицо пана де Лорша, и при этом виде почувствовал в душе гнев на него. Взор гельдернского рыцаря не укрылся и от княгини Янушовой, которая, узнав его, вдруг сказала:
— Видишь де Лорша? Наверное, опять в кого-то влюбился, совсем ослеп!
Затем она наклонилась немного над столом и, взглянув в сторону Ягеньки, промолвила:
— Право же, гаснут другие свечки при этом светоче.
Збышка, однако, тянуло к Ягеньке, потому что она показалась ему словно любящая и любимая родственница, и он чувствовал, что лучшей сообщницы в печали и большей жалости ни в чьём сердце не найдёт, но в этот вечер он не мог больше с ней заговорить, во-первых потому, что был занят службой, а во-вторых, потому что в продолжение всего пира гусляры пели песни, либо трубы производили столь шумную музыку, что даже те, кто сидел рядом, едва могли друг друга слышать. Обе княгини, а с ними и женщины, встали из-за стола раньше короля, князей и рыцарей, которые имели обычай до поздней ночи забавляться кубками. Ягенька, которая несла подушку для сидения княгине, не могла остановиться, поэтому ушла тоже, лишь на прощанье снова улыбнулась Збышку и кивнула ему головой.
Поздно, уже перед рассветом, молодой рыцарь, пан де Лорш и двое их оруженосцев возвращались в гостиницу. Некоторое время они шли, погружённые в мысли, но когда уже были недалеко от дома, де Лорш начал что-то говорить своему оруженосцу, поморянину, хорошо знавшему польский язык, а тот обратился затем к Збышку:
— Мой пан хотел бы кое о чём спросить вашу милость.
— Хорошо, — ответил Збышко.
Тогда те снова поговорили минуту между собой, после чего поморянин, улыбаясь слегка в ус, сказал:
— Мой пан хотел бы спросить: правда ли, что та панна, с которой ваша милость разговаривал перед пиром, смертная, или же это именно ангел, или святая?
— Скажи твоему пану, — ответил с некоторым нетерпением Збышко, — что он уже однажды спрашивал меня о том же и что мне даже дико это слушать. Ибо как же: в Спихуве он говорил мне, что собирается ко двору князя Витовта ради красоты литвинок, потом по той же причине хотел ехать в Плоцк, в Плоцке хотел сегодня вызвать рыцаря из Тачева из-за Агнешки из Длуголяса, а теперь снова метит в другую. Таково ли у него постоянство и такова ли рыцарская вера?
Пан де Лорш выслушал этот ответ из уст своего поморянина, глубоко вздохнул, посмотрел минуту на сильно бледнеющее небо и так ответил на упрёки Збышка:
— Справедливо говоришь. Ни постоянства, ни веры! Ибо я человек грешный и недостоин носить рыцарских шпор. Что до панны Агнешки из Длуголяса — правда, я дал ей обет, и Бог даст, что устою, но послушай, как ты расчувствуешься, когда я расскажу, как жестоко она поступила со мной в черском замке.
Тут он снова вздохнул, посмотрел на небо, на востоке которого становилась всё ярче полоса, и, подождав, пока поморянин переведёт его слова, продолжил через минуту:
— Она сказала, что враг ей — один чернокнижник, живущий в башне среди лесов, который ежегодно посылает против неё дракона, и тот подходит каждую весну под стены Черска и смотрит, не удастся ли её схватить. Когда она это сказала, я тотчас заявил, что буду сражаться с драконом. Ах! Послушай, что расскажу дальше: когда я стал на указанном месте, я увидел ужасное чудовище, ожидавшее меня неподвижно, и радость залила мне душу, ибо я думал, что либо паду, либо спасу девицу из поганой пасти и стяжаю бессмертную славу. Но когда я сблизился и ударил копьём чудовище, что, думаешь, я увидел? Большой мешок соломы на деревянных кольях, с хвостом из перевясел! И смех людской, а не славу я стяжал, и пришлось мне потом вызвать двух мазовецких рыцарей, от которых оба раза тяжкий урон на ристалище потерпел. Так поступила со мной та, которую я превыше всех почитал и одну-единственную любить хотел...