Tellura
← Вернуться к роману

III

Глава 92 · 2533 слов · ~13 мин чтения

Глава третья.

Збышко не мог догнать своего оруженосца, ибо тот ехал днём и ночью, отдыхая лишь столько, сколько было необходимо, чтобы кони не пали, — а кони, питаясь одной травой, были слабы и не могли совершать такие долгие переходы, как в краях, где легче было раздобыть овёс. Хлава себя не щадил и не обращал внимания на поздний возраст и слабость Зигфрида. Старый Кшижак терпел жестоко, тем более что жилистый Мацько прежде повредил ему кости. Но тяжелее всего были для него комары, роившиеся в сырой пуще; от них он не мог отбиться, так как руки у него были связаны, а ноги привязаны к лошадиному брюху. Оруженосец не причинял ему, правда, особых мук, но и жалости не имел; он освобождал ему правую руку от пут только на стоянках у еды: «Ешь, волчья морда, чтобы я мог доставить тебя живым господину в Спихув!» Такими словами он поощрял его к еде. Зигфриду, правда, в начале пути пришла мысль уморить себя голодом, но когда он услышал, что будут ножом разжимать зубы и насильно заливать в горло, он предпочёл уступить, чтобы не допустить унижения своего орденского достоинства и рыцарской чести.

А Чех хотел непременно прибыть в Спихув задолго до «господина», чтобы уберечь свою обожаемую паненку от стыда. Будучи простым, но рассудительным и не лишённым рыцарских чувств шляхтичем, он прекрасно понимал, что было бы нечто унизительное для Ягеньки, окажись она в Спихуве вместе с Данусей. «Можно будет в Плоцке сказать епископу, — думал он, — что старому пану из Богданца по опекунству так пришлось, что он должен был взять её с собой; а потом, пусть только разнесётся, что она под опекой епископа и что, помимо Згожелиц, ещё и наследство после аббата на неё идёт — тогда хоть и воеводский сын будет для нее не слишком велик». И эта мысль услаждала ему тяготы походов; впрочем, он терзался мыслью, что эта счастливая весть, которую он везёт в Спихув, всё равно станет для паненки приговором к несчастью. Часто также вставала перед его глазами румяная, как яблочко, Сецехувна. Тогда, насколько дорога позволяла, он подгонял коня шпорами, ибо ему так не терпелось добраться до Спихува.

Ехали они окольными дорогами, а вернее бездорожьем через бор, напрямик, как стрела летит. Зна́л только Чех, что, направляясь немного к западу и всё время на юг, он должен доехать до Мазовше, и тогда всё уже будет хорошо. Днём он ориентировался по солнцу, а когда путь затягивался в ночь — по звёздам. Пуща перед ними, казалось, не имела ни границ, ни конца. Протекали среди ночных мраков дни и ночи. Не раз думал Хлава, что не перевезёт молодой рыцарь живую женщину через эту страшную безлюдную глушь, где неоткуда взять пищи, где по ночам коней нужно было сторожить от волков и медведей, днём уступать дорогу стадам зубров и туров, где страшные вепри точили кривые клыки о корни сосен, и где часто тот, кто не прострелил из арбалета или не пронзил копьём пятнистого бока оленя или кабанчика, целыми днями не имел что есть.

«Как же тут будет, — думал Хлава, — ехать с такой полузамученной девушкой, которая последним духом дышит!»

Им то и дело приходилось объезжать обширные топи или глубокие овраги, на дне которых шумели вздутые весенними дождями потоки. Не было недостатка в пуще и в озёрах, в которых видели они на закате солнца купающиеся в румяных, гладких водах целые стада лосей или оленей. Иногда замечали они и дымы, возвещающие о присутствии людей. Несколько раз Хлава приближался к таким лесным поселениям, но высыпал из них навстречу дикий народ, одетый в шкуры на голое тело, вооружённый кистенями и луками и глядящий зловеще из-под скрученных колтуном чуприн; так что слуги принимали их за оборотней, и нужно было пользоваться первым изумлением, в которое их повергал вид рыцарей, и уезжать как можно скорее.

Дважды, однако, свистели за Чехом стрелы и преследовал его крик: «Немцы!»; он же предпочитал удирать, чем объяснять, кто он такой. Наконец, через несколько дней, он начал предполагать, что, возможно, уже переехал границу, но пока некого было спросить. Только от облавщиков, говоривших по-польски, он узнал, что наконец вступил на мазовецкие земли.

Там уже шло легче, хотя всё восточное Мазовше шумело также одной пущей. Не закончилось и безлюдье, но там, где попадалось поселение, житель был менее неприветлив; может быть, потому, что не питался постоянно ненавистью, а может, и потому, что Чех обращался к нему на понятном языке. Беда была только с необычайным любопытством этих людей: они толпой окружали всадников и забрасывали вопросами, а узнав, что ведут пленного Кшижака, говорили:

— Подарите его нам, пан: мы уж его уладим!

И просили так настойчиво, что Чеху часто приходилось сердиться или объяснять им, что пленник — княжеский. Тогда они отступали.

Позже, в стране уже оседлой, со шляхтой и влодыками тоже было нелегко. Там кипела ненависть к крестоносцам, ибо везде живо помнили измену и обиду, причинённую князю, когда во время величайшего спокойствия схватили его крестоносцы под Злоторыей и продержали как пленника. Там уже, правда, не хотели «улаживать» Зигфрида, но тот или иной суровый шляхтич говорил: «Развяжите его, я дам ему оружие и за межею вызову на смертный бой». Таким Чех вкладывал, как лопатой, в голову, что первое право на месть имеет несчастный спиховский пан и что нельзя его её лишать.

Но в оседлых краях путешествие шло уже легко, потому что были кое-какие дороги и коней везде кормили овсом или ячменём. Ехал Чех быстро, нигде не задерживаясь, и за десять дней до Тела Господня прибыл в Спихув.

Приехал он вечером, как тогда, когда его Мацько из Щитна с вестью о своём отъезде на Жмудь прислал; и так же, как тогда, сбежала к нему, увидев его из окна, Ягенька, а он пал ей в ноги, не в силах вымолвить ни слова. Но она подняла его и как можно скорее потянула наверх, не желая расспрашивать при людях.

— Что за новости? — спросила она, дрожа от нетерпения и едва переводя дух. — Живы? здоровы?

— Живы! Здоровы!

— А она нашлась?

— Есть. Отбили её.

— Благословен Иисус Христос!

Но, несмотря на эти слова, лицо её стало как будто окаменелым, ибо сразу все её надежды рассыпались в прах. Силы, однако, не оставили её, и она не потеряла сознания; через мгновение она вполне овладела собой и снова стала спрашивать:

— Когда же они прибудут сюда?

— Через несколько дней! Тяжёлая это дорога — с больной.

— Она больна?

— Истерзана. Разум у неё от мук помутился.

— Иисусе милосердный!

Наступило короткое молчание; только слегка побледневшие губы Ягеньки шевелились, словно в молитве.

— Не пришла ли в себя при Збышке? — спросила она снова.

— Может, и пришла, но не знаю, ибо я сразу выехал, чтобы вам, пани, объявить новость, прежде чем они сюда прибудут.

— Бог тебя награди. Рассказывай: как было?

Чех начал рассказывать вкратце, как отбили Данусю и взяли великана Арнольда вместе с Зигфридом. Сообщил также, что Зигфрида привёз с собой, ибо молодой рыцарь хотел отдать его в подарок и для мести Юранду.

— Нужно мне теперь к Юранду! — сказала, когда он закончил, Ягенька.

И вышла, но Хлава недолго оставался один, ибо из светёлки выбежала к нему Сецехувна; а он — то ли потому, что был не совсем в себе от усталости и неимоверных трудов, то ли потому, что тосковал по ней и забылся на мгновение при её виде, — довольно того, что схватил её в охапку, прижал к груди и начал целовать её глаза, щёки, губы, словно давно уже сказал ей всё, что перед таким поступком девушке полагается сказать. И, может быть, действительно сказал ей это уже в душе, во время пути, ибо целовал и целовал без конца, и прижимал её к себе с такой силой, что у неё захватывало дыхание; она же не сопротивлялась, сначала от изумления, а потом от такой великой слабости, что упала бы на землю, если бы держали её менее крепкие руки. К счастью, всё это продолжалось не слишком долго, ибо на лестнице послышались шаги, и через мгновение в комнату вбежал ксёндз Калеб.

Они отскочили друг от друга, а ксёндз Калеб снова начал забрасывать Хлаву вопросами, на которые тот, не в силах перевести дух, с трудом отвечал. Ксёндз думал, что это от усталости. Услышав же подтверждение новости, что Дануся отбита и найдена, а мучитель её привезён в Спихув, он бросился на колени, чтобы возблагодарить Бога. За это время немного успокоилась кровь в жилах Хлавы, и когда ксёндз встал, он мог уже спокойнее повторить ему, каким образом нашли и отбили Данусю.

— Не для того Бог её спас, — сказал, выслушав всё, ксёндз, — чтобы разум её и душу оставить во тьме и во власти нечистой силы! Возложит Юранд на неё свои святые руки и одной молитвой возвратит ей разум и здоровье.

— Рыцарь Юранд? — спросил с удивлением Чех. — Такую ли он имеет силу? Святым, что ли, при жизни стал?

— Перед Богом он уже при жизни, а когда умрёт, будут иметь люди в небесах ещё одного покровителя — мученика.

— Вы, однако, говорили, преподобный отец, что возложит руки на голову дочери. Неужели ему правая рука отросла? ибо знаю, что вы о том Господа Иисуса просили.

— Я сказал: «руки», как обычно говорят, — ответил ксёндз, — но при Божьей благодати и одной достаточно.

— Верно! — ответил Хлава.

Но в голосе его было немного разочарования, ибо он думал, что увидит воочию чудо.

Дальнейший разговор прервало появление Ягеньки.

— Я объявила ему, — сказала она, — новость осторожно, чтобы внезапная радость не убила его; а он тотчас пал ниц и молится.

— Он и без того целыми ночами так лежит, а сегодня тем более, верно, до утра не встанет, — сказал ксёндз Калеб.

Так и случилось. Несколько раз заглядывали к нему и каждый раз находили его лежащим, не во сне, а в молитве столь ревностной, что доходящей до полного самозабвения. Стражник, который с крепостной башни оглядывал окрестность и бдел по обычаю над Спихувом, рассказывал потом, что видел той ночью какой-то необычайный свет в горнице «старого пана».

Только назавтра, много после утрени, когда Ягенька снова заглянула к нему, он дал знать, что хочет видеть Хлаву и пленника. Вывели тогда из подземелья Зигфрида со скрещёнными на груди руками, и все вместе с Толимой направились к старцу.

В первую минуту Чех не мог хорошо его разглядеть, ибо окна с бычьими пузырями пропускали мало света, а день был тёмный из-за туч, которые завалили всё небо и предвещали грозную бурю. Но когда его зоркие глаза привыкли к полумраку, он едва его узнал — так он ещё похудел и исхудал. Огромный муж превратился в огромный скелет. Лицо у него было такое белое, что мало отличалось от молочного цвета волос и бороды; а когда он, откинувшись на спинку кресла, прикрыл веки, показался Хлаве просто трупом.

Возле кресла стоял стол, а на нём распятие, кувшин с водой и каравай чёрного хлеба с воткнутым в него мизерикордом, то есть грозным ножом, который рыцари употребляли для добивания раненых. Другой пищи, кроме хлеба и воды, Юранд давно не употреблял. Одеждой служила ему грубая власяница, подпоясанная верёвкой, которую он носил на голом теле. Так, со времени возвращения из щитинского плена, жил могущественный и некогда страшный рыцарь из Спихува.

Услышав входящих, он отодвинул ногой ручную волчицу, которая грела ему босые ступни, и откинулся назад. Тут-то Чеху и показался он мертвецом. Наступило мгновение ожидания: ждали, что он подаст знак, чтобы кто-нибудь заговорил, но он сидел неподвижный, белый, спокойный, с приоткрытым ртом, словно действительно погружённый в вечный сон смерти.

— Здесь Хлава, — отозвалась наконец сладким голосом Ягенька, — хотите ли его выслушать?

Он кивнул головой в знак согласия, и Чех начал в третий раз рассказ. Упомянул вкратце о битвах с немцами под Готтесвердером, рассказал о борьбе с Арнольдом фон Баден и об отбитии Дануси; но, не желая прибавлять старому мученику боли к доброй вести и пробуждать в нём новую тревогу, утаил, что разум Дануси помутился от долгих дней жестокой неволи. Напротив, имея сердце, закоренелое против крестоносцев, и желая, чтобы Зигфрид был наказан как можно беспощаднее, он умышленно не утаил, что нашёл её испуганной, изнурённой, больной, что видно было, как с ней обращались по-палачески, и что, останься она дольше в этих страшных руках, увяла бы и угасла так же, как вянет и гибнет попранный ногами цветок.

Мрачному этому рассказу сопутствовал не менее мрачный гул приближающейся бури. Медные глыбы туч клубились всё мощнее над Спихувом. Юранд слушал рассказ без единого движения, так что присутствующим могло показаться, что он погружён в сон. Однако он слышал и понимал всё: ибо когда Хлава начал говорить о несчастье Дануси, тогда в пустых глазницах собрались у него две большие слезы и потекли по щекам. Из всех земных чувств осталось у него ещё только одно: любовь к ребёнку.

Потом синеватые его губы начали шевелиться в молитве. На дворе раздались первые, ещё далёкие раскаты грома, и молнии начали по временам озарять окна. Он молился долго, и снова слёзы капали на белую бороду. Наконец он перестал, и наступило долгое молчание; оно, затянувшись сверх меры, стало наконец тягостным для присутствующих, ибо они не знали, что им делать.

Наконец старый Толима, правая рука Юранда, товарищ во всех битвах и главный страж Спихува, сказал:

— Стоит перед вами, пан, этот адский пёс, этот крестоносный оборотень, который мучил вас и ваше дитя; дайте знак, что мне с ним сделать и как наказать?

При этих словах по лицу Юранда пробежали внезапные лучи — и он кивнул, чтобы подвели к нему пленника. Двое слуг мгновенно схватили его за плечи и подвели к старцу; а тот протянул руку, провёл сначала ладонью по лицу Зигфрида, словно желая вспомнить или запечатлеть в памяти в последний раз его черты; затем опустил её на грудь Кшижака, ощупал скрещённые на ней руки, коснулся верёвок — и, снова прикрыв глаза, склонил голову.

Присутствующие полагали, что он размышляет. Но что бы он ни делал, это длилось недолго, ибо через мгновение он очнулся — и направил ладонь в сторону каравая хлеба, в который был воткнут зловещий мизерикорд. Тогда Ягенька, Чех, даже старый Толима и все слуги затаили дыхание. Кара была сторицей заслужена, месть справедлива; однако при мысли, что этот полуживой старец будет ощупью резать связанного пленника, содрогнулись их сердца.

Но он, взявшись за середину ножа, вытянул указательный палец до конца лезвия, чтобы знать, чего касается, и начал перерезать верёвки на плечах Кшижака.

Изумление охватило всех; они поняли его намерение — и глазам своим не хотели верить. Однако это было уже слишком. Хлава начал первый роптать, за ним Толима, а за ними слуги. Только ксёндз Калеб начал спрашивать прерывающимся от неудержимого плача голосом:

— Брат Юранд, чего вы хотите? Хотите даровать пленнику свободу?

— Да, — ответил кивком головы Юранд.

— Хотите, чтобы он ушёл без мести и наказания?

— Да!

Ропот гнева и возмущения усилился ещё больше, но ксёндз Калеб, не желая, чтобы пропал столь неслыханный поступок милосердия, обратился к ропщущим и воскликнул:

— Кто смеет противиться святому? На колени!

И, сам опустившись на колени, начал говорить:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё...

И прочёл «Отче наш» до конца. При словах: «и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» — глаза его невольно обратились на Юранда, чьё лицо засияло поистине каким-то неземным светом.

И это зрелище в сочетании со словами молитвы смягчило сердца всех присутствующих; ибо старый Толима, с очерствевшей в непрестанных битвах душой, перекрестившись святым крестом, обнял затем колено Юранда и сказал:

— Пан, если ваша воля должна исполниться, то нужно пленника до границы проводить.

— Да! — кивнул Юранд.

Всё более частые молнии озаряли окна: буря была всё ближе и ближе.

Комментарии