Тохтамыш был посажен им на трон Золотой и Синей Орды и признан «сыном». Но когда его владения протянулись от Арала до Крыма, охватив больше земель, чем вся остальная Европа, «сын» захотел стать независимым властелином, за что «одним пальцем» страшного отца был лишен трона и бежал к литовскому правителю, взывая о помощи. Именно его Витольд намеревался вернуть на царство, но для этого сначала нужно было помериться силами с мировладыкой Тимуром Хромым.
По этой причине имя его произвело сильное впечатление на слушателей, и после мгновения молчания один из старейших рыцарей, Касько из Яглова, сказал:
— Дело не с кем-нибудь.
— Да и не с кем-нибудь, — разумно заметил Николай из Длуголяса. — Ведь если за десятой землей будет Тохтамыш или какой-нибудь Кутлук царствовать над сыновьями Велиала, что нам с того?
— Тохтамыш принял бы христианскую веру, — ответил Мацько.
— Принял бы или не принял. Разве можно верить псобратьям, которые не исповедуют Христа?
— Но за имя Христово надлежит лечь костьми, — возразил Повала.
— И для рыцарской чести, — добавил Топорчик, родственник кастеляна, — ведь есть среди нас такие, что пойдут. Пан Спытко из Мельштина имеет молодую и любимую жену, а уже отправился к князю Витольду.
— И неудивительно, — вставил Ясько Нашан, — даже если бы ты имел самый постыдный грех на душе, за такую войну отпущение и спасение верное.
— А слава во веки веков, — снова сказал Повала из Тачева. — Раз война, так война, а что не с кем-нибудь, так тем лучше. Тимур завоевал мир и имеет двадцать семь королевств под собой. Вот была бы слава для нашего народа, если бы вы его сокрушили.
— Почему бы и нет? — ответил Топорчик. — Пусть даже сто королевств у него, пусть его боятся другие — не мы! Славно говорите! Стоит только собрать тысяч десять добрых копейщиков — и мы весь свет проедем.
— А какому народу одолеть Хромого, если не нашему?...
Так беседовали рыцари, а Збышко даже удивился, что раньше ему никогда не хотелось отправиться с Витольдом в дикие степи... Но во время пребывания в Вильно ему хотелось увидеть Краков, двор, принять участие в рыцарских состязаниях, а теперь, подумал он, здесь его может ждать бесчестье и суд, а там, в худшем случае, — верная смерть со славой...
Но столетний Касько из Яглова, у которого от старости уже тряслась шея и чей разум соответствовал возрасту, облил холодной водой пыл рыцарей:
— Дураки вы, — сказал он. — Разве никто из вас не слышал, что образ Христов говорил с королевой, и если сам Спаситель допускает ее до такой близости, то почему Святой Дух, который есть третье лицо Троицы, должен быть к ней менее милостив? Поэтому она видит будущие события, как будто они происходят перед ней, и говорила так...
Тут он остановился и некоторое время тряс головой, а затем сказал:
— Забыл, что она сказала, но сейчас вспомню.
И стал размышлять, а они ждали в сосредоточении, ибо общим было мнение, что королева видит будущие события.
— Ага! — сказал он наконец. — Уже вспомнил! Королева сказала, что если бы все здешнее рыцарство пошло с князем Витольдом на Хромого, то языческая сила была бы сокрушена. Но это невозможно из-за бесчестности христианских государей. Надо охранять границы и от чехов, и от венгров, и от Ордена, ибо никому нельзя верить. А если лишь горстка поляков пойдет с Витольдом, то победит его Тимур Хромой или его воеводы, которые предводят несметным тьмам...
— Однако теперь мир, — заговорил Топорчик, — и сам Орден, кажется, оказывает какую-то помощь Витольду. Даже крестоносцы не могут поступить иначе, хотя бы из стыда — чтобы показать святому отцу, что они готовы воевать с язычниками. Говорят также придворные, что Куно Лихтенштейн находится здесь не только ради крестин, но и для совещаний с королем...
— А вот и он! — воскликнул с удивлением Мацько...
— Верно! — сказал, оглядываясь, Повала. — Ей-богу, он! Недолго пробыл у аббата и, должно быть, выехал из Тынца до рассвета.
— Видно, ему было спешно, — мрачно ответил Мацько.
Тем временем Куно Лихтенштейн прошел мимо них. Мацько узнал его по кресту, вышитому на плаще, но тот не узнал ни его, ни Збышка, ибо видел их ранее в шлемах, а из шлема, даже с открытым забралом, видна была лишь малая часть лица рыцаря. Проходя, он кивнул Повале из Тачева и Топорчику, а затем вместе со своими оруженосцами стал подниматься по лестнице в собор шагом важным и полным величия.
Тут зазвонили колокола, вспугнув стаю галок и голубей, гнездившихся на башнях, и одновременно возвещая, что месса скоро начнется. Мацько и Збышко вошли вместе с другими в костел, несколько обеспокоенные скорым возвращением Лихтенштейна.
Ждали недолго, и король вошел первым, дверью из ризницы; и прежде чем он дошел до алтаря, можно было хорошо его рассмотреть. Волосы у него были черные, взлохмаченные и несколько редеющие над лбом, длинные, по бокам заложенные за уши; лицо смуглое, чисто выбритое; нос с горбинкой и довольно острый; вокруг рта морщины; глазки черные, маленькие, блестящие, которыми он водил во все стороны, словно хотел, не дойдя до алтаря, пересчитать всех людей в костеле. Выражение лица его было добродушное, но вместе с тем настороженное, как у человека, который, вознесенный судьбой выше собственных ожиданий, должен постоянно думать, соответствуют ли его поступки достоинству, и который опасается злых осуждений. Но именно из-за этого в его лице и движениях была как бы некоторая нетерпеливость. Легко было угадать, что гнев его должен быть внезапен и страшен и что это все тот же князь, который в свое время, раздраженный кознями крестоносцев, крикнул их посланникам: «Ты ко мне с пергаменом, а я к тебе с копьем!»
Но теперь эту врожденную запальчивость сдерживала великая и искренняя набожность. Не только новообращенные литовские князья, но и благочестивые из рода в род польские вельможи назидались видом короля в костеле. Часто он, отбросив подушку, вставал для большего умерщвления плоти на голые камни; часто, подняв руки вверх, держал их воздетыми, пока они сами не опускались от усталости. Он слушал по меньшей мере три мессы в день и слушал их почти с жадностью. Открытие чаши и звук колокольчика на возношение всегда наполняли его душу восторгом, восхищением, наслаждением и страхом. После оконченной мессы он выходил из костела словно пробужденный от сна, успокоенный, кроткий, и придворные рано узнали, что тогда лучше всего просить его о прощении или о дарах.
Ядвига вошла дверью из ризницы. Увидев ее, рыцари, ближайшие к сталам, хотя месса еще не началась, тотчас преклонили колени, невольно воздавая ей честь как святой. Збышко сделал то же самое, ибо в этом собрании никто не сомневался, что перед ним действительно святая, чьи образы со временем будут украшать церковные алтари. Особенно в последние несколько лет суровая покаянная жизнь Ядвиги приводила к тому, что наряду с честью, подобающей королеве, ей воздавали почти религиозное поклонение. Из уст в уста среди вельмож и народа ходили слухи о чудесах, совершаемых королевой. Говорили, что прикосновение ее руки исцеляло больных; люди, лишенные сил в руках и ногах, обретали их после надевания старых одежд королевы. Ее чтили на коленях иноземные монархи, чтил и боялся оскорбить даже гордый Тевтонский орден. Папа Бонифаций Девятый называл ее святой и избранной дочерью Церкви. Мир взирал на ее поступки и помнил, что это дитя Анжуйского дома и польских Пястов, что это дочь могучего Людовика, воспитанница блистательнейшего двора, и наконец прекраснейшая из дев на земле, она отреклась от счастья, отреклась от первой девичьей любви и вышла замуж, как королева, за «дикого» князя Литвы, чтобы вместе с ним склонить к подножию Креста последний языческий народ в Европе. Чего не смогли сделать силы всех немцев, могущество Ордена, крестовые походы, море пролитой крови — то совершило одно ее слово.
Никогда слава апостольства не озаряла более юного и более чудесного чела — никогда апостольство не соединялось с таким самопожертвованием — никогда женская красота не сияла такой ангельской добротой и такой тихой печалью.
Воспевали ее и менестрели при всех дворах Европы; съезжались в Краков рыцари из самых отдаленных земель, чтобы увидеть эту «польскую королеву»; любил ее как зеницу ока и ее собственный народ, которому через союз с Ягайло она приумножила мощь и славу. Одна лишь великая забота тяготела над ней и над народом — вот этой избраннице своей Бог отказывал долгие годы в потомстве.
Но когда наконец и эта беда миновала, радостная весть о вымоленном благословении разнеслась как молния, от Балтики до Черного моря, до Карпат и наполнила весельем все народы огромного государства. За исключением столицы крестоносцев, ее радостно приняли даже при иноземных дворах. В Риме пели «Те Деум».
Приходили к королеве Ядвиге люди молить, чтобы она испросила им здоровья; приходили посланцы от земель и поветов, чтобы по мере нужды она молилась то о дожде, то о погоде на жатву, то о счастливом покосе, то о благополучном сборе меда, то об обилии рыбы в озерах, то зверя в лесах. Грозные рыцари из пограничных замков и крепостей, которые, переняв от немцев обычай, промышляли разбоем или войной между собой, по одному ее увещеванию вкладывали мечи в ножны, отпускали пленников без выкупа, возвращали захваченные стада и подавали друг другу руки для примирения. Всякая беда, всякая беднота теснилась к воротам краковского замка. Чистый дух ее проникал в человеческие сердца, смягчал участь подданных, гордыню вельмож, суровость судей — и парил, как заря счастья, как ангел справедливости и покоя, над всей страной.
Все также с бьющимися сердцами ожидали дня благословения.
Рыцари пристально вглядывались в облик королевы. Некогда воспитанная при блистательном дворе и прекраснее всех современных принцесс, она любила дорогие ткани, цепи, жемчуга, золотые браслеты и кольца; теперь же, и даже уже несколько лет, она не только носила монашеские одежды, но даже закрывала лицо, опасаясь, что мысль о собственной красоте не пробудила бы в ней мирской гордыни.
Золото и драгоценности шли тем временем на академию или на отправление новокрещеной литовской молодежи в зарубежные университеты.
Королева согласилась лишь в том изменить свой монашеский облик, что с тех пор, как надежда на материнство стала полной уверенностью, она более не закрывала лица, справедливо полагая, что ей не подобает отныне одеяние кающейся грешницы.
И вот все глаза с любовью остановились на этом чудесном лице, которому ни золото, ни драгоценные камни не могли прибавить украшения. Королева медленно шла от дверей ризницы, подняв очи кверху; в одной руке книга, в другой — четки. Збышко увидел лилейное лицо, голубые зрачки, черты просто ангельские, полные покоя, доброты, милосердия, и сердце его забилось как молот. Он знал, что по Божьему повелению должен любить и своего короля, и свою королеву, и любил их по-своему, но теперь сердце его вдруг вскипело великой любовью, которая возникает не по приказу, а вырывается сама собой, как пламя, и одновременно является и величайшим почитанием, и смирением, и готовностью к жертве. Молод и пылок был владыка Збышко, поэтому его тотчас охватило желание как-то проявить эту любовь и верность подданного-рыцаря, что-то сделать для нее, куда-то полететь, кого-нибудь порубить, что-нибудь добыть и при этом самому голову сложить.
— Пойду-ка я с князем Витольдом, — говорил он себе, — ибо как же я святой госпоже послужу, если нигде поблизости нет войны?
Ему даже не приходило в голову, что можно услужить иначе, чем мечом, рогатиной или топором, но зато он готов был в одиночку ударить на всю мощь Тимура Хромого. Ему хотелось сразу после мессы сесть на коня и что-то начать. Что? он сам не знал. Он знал только, что не выдержит, что у него горят руки и сгорает вся душа.
Он снова совершенно забыл об опасности, которая ему грозила. Забыл даже на миг о Данусе — и когда она пришла ему на ум из-за детских песен, которые вдруг раздались в костеле, он почувствовал, «что это другое». Данусе он обещал верность, обещал трех немцев — и это он выполнит, но ведь королева превыше всех женщин — и когда он подумал, скольких он хотел бы убить ради королевы, он увидел перед собой целые полчища панцирей, шлемов, страусовых и павлиньих перьев и чувствовал, что по его желанию этого все равно было бы мало.
Между тем он не спускал с нее глаз, размышляя в переполненном сердце, как бы почтить ее молитвой, ибо считал, что за королеву нельзя молиться как попало.
Он принялся повторять по кругу несколько слов, которые в его душе означали: «Дай нашей возлюбленной госпоже здоровье и жизнь, и счастье — и больше заботься о ней, чем обо всем прочем». А поскольку это говорил человек, над собственной головой которого висели суд и кара — то во всей церкви не было более искренней молитвы...