Tellura
← Вернуться к роману

IV (5/11)

Глава 10 · 2039 слов · ~11 мин чтения

После окончания первой мессы Збышко думал, что если бы ему дозволено было предстать перед королевой, пасть перед ней ниц и обнять её стопы — пускай бы после хоть светопреставление настало. Но за первой мессой последовала вторая, потом третья, а затем государыня удалилась в свои покои — она обычно постилась до полудня и нарочно не присутствовала на весёлых завтраках, где ради потехи короля и гостей выступали шуты и скоморохи. Зато перед Збышком появился старый влодыка из Длуголаса и позвал его к княгине.

— Будешь прислуживать мне и Данусе за завтраком как мой придворный, — сказала княгиня. — А вдруг удастся тебе угодить королю каким-нибудь забавным словом или поступком и завоевать его сердце. Кшижак, если узнает тебя, пожалуй, не станет жаловаться, видя, что за королевским столом ты прислуживаешь мне.

Збышко поцеловал руку княгини, затем обернулся к Данусе. Хотя он больше привык к войне да битвам, чем к придворным обычаям, всё же, видно, знал, что подобает рыцарю сделать, когда он утром увидит даму своих мыслей — отступил на шаг, изобразил изумление и, осеняя себя крестом, воскликнул:

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!..

А Дануся спросила, подняв на него голубые глазки:

— Чего это Збышко крестится, когда уже после мессы?

— Да потому что за эту ночь тебе, прекрасная панна, столько красоты прибыло — просто чудо!

Но Миколай из Длуголаса, как человек старый, не любил новых, заграничных рыцарских обычаев, пожал плечами и сказал:

— Что ты будешь попусту время тратить да о её красоте рассказывать! Пигалица она, едва от земли отросла.

Тут Збышко немедля уставился на него с решимостью:

— Поберегитесь называть её пигалицей, — проговорил он, бледнея от гнева. — И знайте: если б вам было поменьше лет, я бы велел утоптать землю за замком, и пусть бы пришла ваша или моя смерть!..

— Цыц, молокосос!.. Я бы с тобой ещё сегодня управился!

— Цыц, — повторила княгиня. — Вместо того чтобы о собственной голове думать, ты ещё ссоры тут затеваешь. Лучше бы я поискала для Дануси более степенного рыцаря. Но вот что тебе скажу: если хочешь буянить — убирайся куда хочешь, здесь таких не надобно.

Збышко устыдился слов княгини и принялся просить у неё прощения. Притом подумал, что если у пана Миколая из Длуголаса есть взрослый сын, то он когда-нибудь вызовет его на пеший или конный бой, только бы за пигалицу не спустить. А пока решил вести себя в королевских покоях тише воды ниже травы и никого не вызывать, разве что рыцарская честь этого непременно потребует.

Звук труб возвестил, что завтрак готов. Княгиня Анна, взяв за руку Данусю, направилась в королевские покои, перед которыми уже стояли в ожидании светские сановники и рыцари. Княгиня Земовитова вошла раньше — как родная сестра короля, она занимала за столом более высокое место. Вскоре комната наполнилась заграничными гостями, а также приглашёнными местными сановниками и рыцарями. Король сидел во главе стола, имея при себе краковского епископа и Войцеха Ястшембца, который, хотя и был ниже саном, чем епископы, сидел как папский посол по правую руку короля. Обе княгини заняли следующие места. За Анной Данутой развалился в удобном широком кресле бывший гнезненский архиепископ Ян, князь из рода силезских Пястов, а за ним — Кшижак.

Збышко, стоя за креслом княгини, оказался так близко от Кшижака, что мог бы достать его рукой. Пальцы у него тотчас зачесались и начали сжиматься, но это было невольно — он вполне сдерживал свою горячность и не позволял себе ни единой предосудительной мысли. Однако не мог удержаться, чтобы время от времени не бросать несколько алчных взглядов на лысеющий затылок Лихтенштейна, на его шею, плечи и спину, пытаясь заодно прикинуть, много ли было бы с ним хлопот, доведись им встретиться в битве ли, в поединке ли. Ему показалось, что не слишком много — хотя лопатки Кшижака довольно мощно выступали под облегающей серой тонкой суконной одеждой, он был всё же хлюпиком по сравнению с таким Повалой, с Пашко Злодеем из Бискупиц, с обоими преславными Сулимчиками, с Кжоном из Козьих Глов и со многими другими рыцарями, сидевшими за королевским столом.

На них-то Збышко и поглядывал с удивлением и завистью, однако главное его внимание привлёк сам король. Бросая взгляды по сторонам, он то и дело загребал пальцами волосы за уши, словно его раздражало, что завтрак ещё не начался. Взгляд его на мгновение остановился и на Збышке, и тогда молодой рыцарь ощутил некоторый страх. При мысли, что, верно, придётся ему предстать пред гневным королевским лицом, им овладела жестокая тревога. Впервые он по-настоящему задумался об ответственности и о каре, какая могла на него обрушиться — до сих пор всё это казалось ему далёким, смутным, а значит, не стоящим беспокойства.

Но немец и не догадывался, что тот рыцарь, который дерзко напал на него на дороге, находится так близко. Начался завтрак. Внесли винную похлёбку, заправленную яйцами, корицей, гвоздикой, имбирём и шафраном так сильно, что аромат разнёсся по всей комнате. Одновременно шут Цярушек, сидевший у дверей на скамейке, принялся подражать пению соловья, что, видимо, веселило короля. После него другой обходил стол вместе со слугами, разносившими кушанья, незаметно вставал за гостями и так точно изображал близкое жужжание пчелы, что то один, то другой откладывал ложку и начинал отгонять её от чуба. При виде этого остальные разражались смехом. Збышко усердно прислуживал княгине и Данусе, но когда и Лихтенштейн принялся хлопать себя по лысеющей голове, он снова забыл об опасности и начал смеяться до слёз, а стоявший близко литовский княжич Ямонт, сын смоленского наместника, помогал ему так искренне, что даже проливал кушанья с блюд.

Но Кшижак, заметив наконец ошибку, полез за кошельком и одновременно, обернувшись к епископу Кропидле, сказал ему несколько слов по-немецки, которые епископ тотчас повторил по-польски:

— Благородный пан говорит тебе так, — обратился он к шуту, — получишь два скойца, но не жужжи слишком близко, ибо от пчёл отмахиваются, а трутней бьют...

На это шут спрятал два скойца, которые подал ему Кшижак, и, пользуясь свободой, дозволенной шутам при всех дворах, ответил:

— Много мёду в Добжиньской земле, потому её трутни и обсели. Бей же их, король Владислав!

— Получи и от меня грош, ибо хорошо сказал, — молвил Кропидло. — Только помни: когда лезиво оборвётся, то бортник шею свернёт. Есть жала у тех мальборкских трутней, что Добжинь обсели, и опасно лезть на их борть.

— Ого! — воскликнул Зындрам из Машкова, краковский мечник. — Можно их выкурить!

— Чем?

— Порохом.

— А то и топором борть срубить, — сказал громадный Пашко Злодей из Бискупиц.

У Збышка сердце росло — он думал, что такие речи предвещают войну. Но понимал их и Куно Лихтенштейн, который, подолгу живя в Торуне и Хелмно, выучился польской речи и не употреблял её только из гордости. Однако теперь, раздражённый словами Зындрама из Машкова, он впился в него своими серыми зрачками и ответил:

— Посмотрим.

— Видели отцы наши под Пловцами, а и мы видели под Вильно, — ответил Зындрам.

Некоторые рыцари, раздражённые дерзким ответом, начали греметь скамьями, только Збышка это больше радовало, чем тревожило. Сам же Лихтенштейн, увидев вокруг себя угрюмые лица и сверкающие взгляды, понял, что зашёл слишком далеко, и, желая придать разговору другой оборот, добавил:

— Под Вильно мы воевали с неверными и язычниками, а не с христианами.

— Между истинными христианами! — с нажимом повторил Куно Лихтенштейн.

— Как же так? — воскликнул, поднимая голову, краковский епископ Выш. — Разве вы не пребываете в исконно христианском королевстве? Разве не старше здесь церкви, чем в Мальборке?

— Не знаю, — ответил Кшижак.

Король был особенно чувствителен, когда дело касалось христианства. Ему показалось, что Кшижак хочет попрекнуть именно его, так что выступающие скулы его тотчас покрылись красными пятнами, глаза начали сверкать.

— Что такое! — заговорил он грубым голосом. — Разве я не христианский король? А?

— Королевство называется христианским, — холодно ответил Кшижак, — но обычаи в нём языческие.

Тут поднялись грозные рыцари: Марцин из Вроцимовиц, герба Пулкоза, Флориан из Корыницы, Бартош из Водзинка, Домарат из Кобылян, Повала из Тачева, Пашко Злодей из Бискупиц, Зындрам из Машковиц, Якса из Тарговиска, Кжон из Козьих Глов, Зыгмунт из Бобовой и Сташко из Харбимовиц — могучие, славные победители во многих турнирах. То вспыхивая от гнева, то бледнея, то скрежеща зубами, они начали вскрикивать один за другим:

— Горе нам! Ведь он гость и не может быть вызван!

А Завиша Чёрный, Сулимчик, самый знаменитый среди знаменитых, «образец рыцарей», повернул нахмуренный лоб к Лихтенштейну и сказал:

— Не узнаю тебя, Куно. Как можешь ты, будучи рыцарем, позорить великодушный народ, зная, что как послу тебе за это никакая кара не грозит?

Но Куно спокойно выдержал грозные взгляды и ответил медленно, отчётливо:

— Наш орден, прежде чем пришёл в Пруссию, воевал в Палестине, но там даже сарацины уважали послов. Только вы одни их не уважаете — и потому я назвал ваш обычай языческим.

Тут шум сделался ещё больше. Со всех сторон стола снова раздались возгласы:

— Горе! Горе!

Но они утихли, когда король, на лице которого кипел гнев, несколько раз хлопнул в ладоши, по литовскому обычаю. Тогда встал старый Ясько Топор з Тенчина, краковский каштелян, седовласый, почтенный, внушавший страх своим высоким саном, и сказал:

— Благородный рыцарь из Лихтенштейна, если какая-либо обида постигла вас как посла, говорите — и суровая справедливость тотчас свершится.

— Не случилось бы со мной этого ни в одном другом христианском государстве, — ответил Куно. — Вчера на дороге к Тынцу напал на меня один ваш рыцарь и, хотя по кресту на плаще легко мог узнать, кто я, покушался на мою жизнь.

Збышко, услышав эти слова, сильно побледнел и невольно взглянул на короля, лицо которого было прямо-таки страшно. Ясько з Тенчина изумился и сказал:

— Может ли это быть?

— Спросите пана из Тачева, который был свидетелем происшествия.

Все глаза обратились на Повалу. Он стоял мгновение мрачный, с опущенными веками, потом сказал:

— Это правда!..

Услышав это, рыцари начали кричать:

— Позор! Позор! Чтоб земля под таким провалилась!

И от стыда одни били себя кулаками в бёдра и грудь, другие мяли в пальцах оловянные миски на столе, не зная, куда глаза девать.

— Почему ты не убил его? — прогремел король.

— Потому что его голова подлежит суду, — ответил Повала.

— Вы заточили его? — спросил каштелян Топор з Тенчина.

— Нет. Он был влодыка, который поклялся рыцарской честью, что явится.

— И не явится! — насмешливо воскликнул Куно, поднимая голову.

Тут какой-то молодой, печальный голос раздался неподалёку, за спиной Кшижака:

— Не дай Бог, чтобы я предпочёл бесчестье смерти. Это я сделал: Збышко из Богданьца.

После этих слов рыцари рванулись к несчастному Збышку, но их удержал грозный жест короля. Встав с горящими глазами, он начал кричать задыхающимся от гнева голосом, похожим на грохот телеги, катящейся по камням:

— Отрубить ему голову! Отрубить ему голову! Пусть Кшижак пошлёт его голову в Мальборк магистру!

Затем крикнул стоявшему рядом молодому литовскому княжичу, сыну смоленского наместника:

— Держи его, Ямонт!

Испуганный королевским гневом, Ямонт положил дрожащие руки на плечи Збышка, который, обернув к нему побледневшее лицо, сказал:

— Не убегу я...

Но белобородый краковский каштелян, Топор з Тенчина, поднял руку в знак того, что хочет говорить. Когда стихло, он сказал:

— Милостивый король! Пусть этот комтур убедится, что не твоя запальчивость, а наши законы карают смертью за покушение на особу посла. Иначе он по праву мог бы подумать, что нет христианских законов в этом королевстве. Суд над виновным я завтра учиню!

Последние слова он произнёс возвышенным голосом и, видимо, даже не допуская мысли, что этот голос может быть не услышан, кивнул Ямонту:

— Запереть его в башню. Вы же, пан из Тачева, будете свидетельствовать.

— Я расскажу всю вину этого юнца, которой никогда не совершил бы ни один зрелый муж среди нас, — ответил Повала, мрачно поглядывая на Лихтенштейна.

— Верно говорит! — тотчас же повторили другие. — Это ещё мальчик! За что же нас всех из-за него опозорили?

Наступило мгновение молчания и недружелюбных взглядов на Кшижака, а тем временем Ямонт вёл Збышка, чтобы передать его в руки лучников, стоявших на замковом дворе. Он чувствовал в молодом сердце жалость к узнику, которую усиливала врождённая ненависть к немцам. Но как литвин, привыкший слепо исполнять волю великого князя и сам испуганный королевским гневом, он начал на ходу шептать молодому рыцарю, в виде дружеского совета:

— Знаешь, что я тебе скажу? Повесься! Лучше сразу повесься. «Король» разгневался — так тебе голову отрубят. Чего бы тебе его не повеселить? Повесься, дружище! У нас такой обычай.

Збышко, полубезумный от стыда и страха, сначала, казалось, не понимал слов княжича, но наконец понял и даже остановился от изумления.

Комментарии