— Что ты такое говоришь?
— Повесься! Зачем тебя судить? Короля позабавишь! — повторил Ямонт.
— Сам повесься! — воскликнул молодой влодыка. — Тебя, видно, крестили, а шкура на тебе осталась языческая, и ты даже не понимаешь, что христианину такое делать — грех.
А князь пожал плечами:
— Не по доброй воле. Всё равно голову отрубят.
Збышку мелькнула мысль, что за подобные слова следовало бы тотчас вызвать боярчонка на бой пеший или конный, на мечах или на топорах, но он подавил это желание, вспомнив, что времени на это уже не осталось. Поэтому он печально опустил голову и молча позволил отдать себя в руки начальника дворцовых лучников.
А в зале тем временем всеобщее внимание обратилось в другую сторону. Дануся, видя, что происходит, сначала так испугалась, что дыхание перехватило у неё в груди. Личико её побледнело, как полотно, глазки округлились от ужаса — и она смотрела на короля без движения, как восковая фигурка в костёле. Но когда наконец услышала, что её Збышку должны отрубить голову, когда его забрали и вывели из комнаты, тогда её охватила безмерная печаль; губы и брови начали дрожать; не помогли ни страх перед королём, ни прикусывание губ — и вдруг она разразилась таким жалобным плачем, что все лица обратились к ней, а сам король сказал:
— Что это такое?
— Милостивый король! — воскликнула княгиня Анна. — Это дочь Юранда из Спихова, которой тот несчастный рыцарь дал обет. Он дал ей обет сорвать три павлиньих хохолка с шлемов — и, увидев такой хохолок на шлеме этого комтура, подумал, что его ему сам Бог послал. Не со зла он это сделал, государь, а по глупости, так будь к нему милостив и не карай его, о чём мы на коленях просим.
Сказав так, она встала и, схватив Данусю за руку, подбежала с ней к королю, который, видя это, начал отступать. Но они обе опустились перед ним на колени, и Дануся, обхватив ручонками королевские ноги, начала взывать:
— Прости Збышка, король, прости Збышка!
И в порыве, а вместе со страхом спрятала свою светлую головку в складках серой королевской одежды, целуя при этом его колени и дрожа как лист. Княгиня Анна Земовитова опустилась на колени с другой стороны и, сложив руки, смотрела умоляюще на короля, на лице которого отразилось великое замешательство. Он отодвигался вместе с креслом, но не отталкивал Данусю силой, только махал обеими руками, словно отгоняя мух.
— Оставьте меня в покое! — восклицал он. — Он провинился, опозорил всё королевство! Пусть ему отрубят голову!
Но маленькие ручонки сжимались всё жалостнее:
— Прости Збышка, король, прости Збышка!
Тут раздались рыцарские голоса:
— Юранд из Спихова, славный рыцарь, гроза для немцев.
— И этот юнец уже немало отличился под Вильно, — добавил Повала.
Но король продолжал обороняться, хотя сам был тронут видом Дануси:
— Оставьте меня в покое! Не мне он причинил зло, и не я могу его простить. Пусть его простит посол ордена, тогда и я прощу, а нет — так пусть ему отрубят голову.
— Прости его, Куно! — сказал Завиша Чёрный Сулимчик. — Сам магистр тебя за это не осудит!
— Прости его, господин! — воскликнули обе княгини.
— Прости, прости его, — повторили рыцарские голоса.
Куно прикрыл веки и сидел с поднятым челом, словно наслаждаясь тем, что и обе княгини, и столь знаменитые рыцари обращаются к нему с просьбами. Вдруг он изменился в мгновение ока: опустил голову, скрестил руки на груди, из гордого стал смиренным и произнёс приглушённым голосом:
— Христос, Спаситель наш, простил разбойника на кресте и врагов своих...
— Правый рыцарь говорит! — отозвался епископ Выш. — Правый! правый!
— ...Как бы я мог не простить, — продолжал Куно, — будучи не только христианином, но и монахом? Посему прощаю его от души и сердца, как слуга Христов и монах!
— Слава ему! — грянул Повала из Тачева.
— Слава! — повторили другие.
— Но, — сказал Кшижак, — я здесь посол среди вас и несу в себе величие всего Ордена, который является орденом Христовым. Кто же меня, как посла, обидел, тот обидел Орден, а кто оскорбил Орден, тот оскорбил самого Христа, и такую обиду я перед Богом и людьми простить не могу — если же ваше право её простит, пусть узнают об этом все христианские владыки.
После этих слов воцарилось глухое молчание. Лишь спустя мгновение раздались кое-где скрежет зубов, тяжёлое дыхание сдерживаемой ярости и всхлипывания Дануси.
К вечеру все сердца склонились к Збышку. Те самые рыцари, которые утром были готовы по одному знаку короля изрубить его мечами, теперь напрягали умы, каким бы способом прийти ему на помощь. Княгини решили обратиться с просьбой к королеве, чтобы та склонила Лихтенштейна полностью отозвать жалобу, или в случае необходимости написала великому магистру Ордена, прося, чтобы тот приказал Куно оставить жалобу. Путь казался верным, ибо Ядвигу окружал такой необычайный почёт, что великий магистр навлёк бы на себя гнев Папы и порицание всех христианских владык, если бы отказал ей в такой вещи. Это было также маловероятно и потому, что Конрад фон Юнгинген был человеком спокойным и гораздо мягче своих предшественников. К несчастью, краковский епископ Выш, который был также главным лекарем королевы, строжайше запретил упоминать ей хотя бы одним словом обо всём деле. «Она никогда не слушает о смертных приговорах, — говорил он, — и даже если речь идёт о простом разбойнике, тотчас принимает это близко к сердцу, а что уж говорить, если дело касается жизни юноши, который мог бы справедливо рассчитывать на её милосердие. Но всякое волнение легко может привести её к тяжёлому недугу, а её здоровье значит для всего королевства больше, чем десять рыцарских голов». Он объявил наконец, что если бы кто осмелился вопреки его воле беспокоить госпожу, на того он навлечёт страшный королевский гнев, а вдобавок наложит на него церковное проклятие.
Обе княгини испугались этого предупреждения и решили молчать перед королевой, а вместо того умолять короля до тех пор, пока он не явит какой-нибудь милости. Весь двор и все рыцари уже стояли на стороне Збышка. Повала из Тачева объявил, что скажет чистую правду, но даст показания, благоприятные для юноши, и представит всё дело как юношескую горячность. При всём том каждый предвидел, а каштелян Ясько из Тенчина громко заявлял, что если Кшижак упрётся, то суровому закону должно будет свершиться.
Вздымались тем сильнее против Лихтенштейна рыцарские сердца, и не один думал или даже открыто говорил:
— Он посол, и его нельзя вызвать на поединок, но когда он вернётся в Мальборк, не приведи Бог, чтобы он умер своей смертью.
И это были не пустые угрозы, ибо рыцарям, носившим пояс, не дозволялось ронять ни одного слова на ветер, а кто что обещал, должен был это исполнить или погибнуть. Грозный Повала оказался при этом самым ярым, ибо имел в Тачеве любимую дочурку в возрасте Дануси, вследствие чего слёзы Дануси совершенно сокрушили его сердце.
Как бы то ни было, ещё в тот же день он навестил Збышка в подземелье, велел ему быть доброй мысли и рассказал о просьбах обеих княгинь и о слезах Дануси. Збышко, узнав, что девушка бросилась ради него к ногам короля, умилился этим поступком до слёз и, не зная, как выразить свою благодарность и тоску, сказал, вытирая тыльной стороной ладони веки:
— Эх! Да благословит её Бог, а мне позволит как можно скорее сразиться за неё в пешем или конном бою! Мало я ей наобещал немцев — нужно было столько их наобещать, сколько ей лет. Лишь бы меня Господь Иисус избавил от этой напасти, уж я ей не поскуплюсь!...
И поднял полные благодарности глаза кверху.
— Сперва пообещай что-нибудь какому-нибудь костёлу, — ответил пан из Тачева, — ибо если твоё обещание будет угодно Богу, то наверняка скоро ты будешь свободен. А во-вторых, слушай: к Лихтенштейну ходил твой дядя, а потом пойду ещё и я. Не будет тебе бесчестья извиниться перед ним за вину, ибо ты провинился — и будешь извиняться не перед каким-то Лихтенштейном, а перед послом. Готов ли ты?
— Коль скоро такой рыцарь, как ваша милость, говорит, что это прилично, я сделаю! Но если он захочет, чтобы я извинялся так, как он требовал на дороге из Тынца, то пусть мне лучше голову отрубят. Дядя останется и дядя ему отплатит, когда его посольство закончится...
— Посмотрим, что он скажет Мацьку, — сказал Повала.
А Мацько действительно был у немца, но вышел от него мрачный как ночь и направился прямо к королю, к которому его ввёл сам каштелян. Король принял его благосклонно, так как уже совсем успокоился, и когда Мацько опустился на колени, тотчас велел ему встать, спросив, чего бы он желал.
— Милостивый государь, — сказал Мацько. — Была вина, должна быть и кара, иначе не было бы никакого закона на свете. Но есть и моя вина: я природную горячность этого юнца не только не сдерживал, но ещё и хвалил. Так я его воспитывал, а потом с малолетства воспитывала его война. Моя вина, милостивый король, ибо я ему не раз говорил: сначала руби, а потом посмотришь, кого разрубил. И хорошо это было на войне, плохо же при дворе! Но он парень как чистое золото, последний в роду — и жаль мне его страшно...
— Меня опозорил, королевство опозорил, — сказал король. — Мне его за это мёдом мазать?
А Мацько умолк, ибо при упоминании о Збышке горе вдруг сжало ему горло, и только через долгое время он начал говорить всё ещё взволнованным и прерывающимся голосом:
— Я и не знал, что так его люблю — и теперь это обнаружилось, когда пришла беда. Но я стар, а он последний в роду. Не будет его — не будет нас. Милостивый король и государь, сжалься же ты над родом нашим!
Тут Мацько снова опустился на колени и, протянув вперёд изнурённые на войнах руки, говорил со слезами:
— Мы защищали Вильно: Бог дал достойную добычу, кому я её оставлю? Кшижак хочет кары, государь — пусть будет кара, но позвольте, чтобы я отдал свою голову. Что мне за жизнь без Збышка! Он молод, пусть выкупит землю. Кшижак даже не спросит, чья голова слетела, лишь бы слетела. Бесчестья же от этого никакого на род не падёт. Тяжело человеку идти на смерть, но поразмыслив, лучше, чтобы человек погиб, чем чтобы род погиб...
И, говоря так, обхватил королевские ноги, король же начал моргать глазами, что было у него признаком волнения, и наконец сказал:
— Не будет того, чтобы я приказал невинно отрубить голову опоясанному рыцарю! Не будет, не будет!...
— И не было бы в этом справедливости, — добавил каштелян. — Закон прижмёт виновного, но это не какой-то дракон, который не смотрит, чью кровь хлещет. А вы сообразите, что именно позор пал бы на ваш род, ибо если бы ваш племянник согласился на то, что вы говорите, то и его самого, и его потомство все считали бы бесчестными...
На это Мацько:
— Не согласился бы он. Но если бы это случилось без его ведома, то он бы потом отомстил за меня, как и я отомщу за него...
— Ха! — сказал Тенчинский. — Добейтесь от Кшижака, чтобы он оставил жалобу.
— Я уже был у него.
— И что? — спросил, вытягивая шею, король. — Что он сказал?
— Сказал мне так: «Надо было на Тынецкой дороге просить о прощении — не захотели, так теперь и я не хочу».
— А вы почему не захотели?
— Потому что велел нам слезть с коней и извиняться пешими.
Король заложил волосы за уши и хотел что-то ответить, как вдруг вошёл придворный с известием, что рыцарь из Лихтенштейна просит аудиенции.
Услышав это, Ягайло взглянул на Яська из Тенчина, потом на Мацька, но велел им остаться, может быть, в надежде, что при этом случае ему удастся уладить дело своей королевской властью.
Тем временем Кшижак вошёл, поклонился королю и сказал:
— Милостивый государь! Вот письменная жалоба на оскорбление, которое мне было нанесено в вашем королевстве.
— Жалуйтесь ему, — ответил король, указывая на Яська из Тенчина.
Кшижак же сказал, глядя прямо в лицо короля:
— Я не знаю ваших законов, ни ваших судов, знаю только, что посол Ордена может жаловаться только самому королю.
Маленькие глазки Ягайло сверкнули от нетерпения, однако он протянул руку, взял жалобу и отдал Тенчинскому.
Тот развернул её и начал читать, но по мере чтения лицо его становилось всё более озабоченным и печальным.
— Государь, — сказал он наконец, — так вы настаиваете на жизни этого юнца, будто он страшен всему вашему Ордену. Неужели вы, Крестоносцы, уже и детей боитесь?