— Мы, крестоносцы, никого не боимся, — гордо ответил комтур.
А старый каштелян тихо добавил:
— А особенно Бога.
Повала из Тачева назавтра делал перед каштелянским судом всё, что было в его силах, чтобы смягчить вину Збышка. Но тщетно приписывал он поступок юности и неопытности, тщетно говорил, что даже человек постарше, дав обет на три павлиньих хохолка и молясь о том, чтобы они ему послались, мог бы, внезапно увидев такой хохолок перед собой, подумать, что в этом Божье соизволение. Одного только не мог отрицать благородный рыцарь: не удержи он Збышка — копьё ударило бы Кшижаку в грудь. Куно же велел принести в суд доспехи, в которые был облачён в тот день, и оказалось, что они были из тонкого листа, какие надевают только для торжественных визитов, и такие хрупкие, что Збышко, учитывая его необычайную силу, непременно пробил бы их наконечником насквозь и лишил жизни. Затем Збышка спросили ещё, хотел ли он убить Кшижака, но он не стал этого отрицать. «Я кричал ему издалека, — сказал он, — чтобы он выставил копьё, потому что живым он бы не дал сбить с себя шлем. Но если бы и он издалека крикнул, что он посол, я бы оставил его в покое».
Эти слова понравились рыцарям, которые из доброжелательства к юноше собрались на суд во множестве, и тотчас раздались многочисленные голоса:
— Правда! Почему же он не крикнул?
Но лицо каштеляна оставалось мрачным и суровым. Приказав присутствующим умолкнуть, он и сам помолчал некоторое время, затем впился взглядом в Збышка и спросил:
— Можешь ли поклясться Страстями Господними, что не видел ни плаща, ни креста?
— Никак! — ответил Збышко. — Если бы я не увидел креста, я бы подумал, что это наш рыцарь, а в своего я бы не целил.
— А как мог оказаться под Краковом другой Кшижак, если не посол или не из посольского отряда?
На это Збышко ничего не ответил, ибо нечего было отвечать. Для всех было слишком ясно, что, если бы не пан из Тачева, сейчас перед судом лежал бы не панцирь посла, а сам посол с пронзённой грудью — на вечный позор польскому народу. И даже те, кто всей душой желал Збышку добра, поняли, что приговор не может быть для него милостивым.
И вправду, через мгновение каштелян промолвил:
— За то, что ты в запальчивости своей не подумал, в кого бьёшь, и действовал без злого умысла, Спаситель наш тебе это зачтёт и простит. Но ты, бедняга, поручи себя Пресвятой Деве, ибо закон не может тебе этого простить...
Услышав это, Збышко, хоть и ожидал подобных слов, слегка побледнел, но тотчас встряхнул назад свои длинные волосы, перекрестился и сказал:
— Воля Божья! Что ж, ничего не поделаешь!
Затем он обернулся к Мацьку и указал глазами на Лихтенштейна, словно поручая его памяти старика. Мацько кивнул головой в знак того, что понимает и запомнит. Лихтенштейн тоже понял этот взгляд и движение, и хотя в груди его билось сердце одновременно мужественное и мстительное, его на миг пробрала дрожь с головы до пят — такой страшной и зловещей была в этот миг физиономия старого воина. Кшижак видел, что отныне между ним и этим рыцарем пойдёт смертельная вражда, что, даже если бы он захотел спрятаться от него, то не спрячется, и что, когда он перестанет быть послом, они непременно встретятся, хотя бы в Мальборке.
Тем временем каштелян отправился в соседнюю комнату, чтобы продиктовать приговор Збышку грамотному секретарю. Во время этой паузы то один, то другой из рыцарей подходил к Кшижаку, говоря:
— Дай Бог, чтобы на Страшном суде тебя судили милостивее! Рад ты этой крови?
Но Лихтенштейну важно было только мнение Завиши, ибо тот благодаря своим боевым подвигам, знанию рыцарских законов и необычайной строгости в их соблюдении был широко известен по всему свету. В самых запутанных делах, касавшихся рыцарской чести, к нему нередко обращались издалека, и никто никогда не смел ему перечить, не только потому, что поединок с ним был невозможен, но и потому, что его считали «зерцалом чести». Единое слово порицания или похвалы из его уст быстро расходилось среди рыцарства Польши, Венгрии, Чехии, Германии и могло решить, быть рыцарю в доброй или дурной славе.
К нему-то и подошёл Лихтенштейн и, словно желая оправдаться в своей непримиримости, сказал:
— Только сам великий магистр вместе с Капитулом мог бы оказать ему милость — я не могу...
— Ничего вашему магистру до наших законов, — ответил Завиша. — Милость здесь может оказать не он, а только наш король.
— А я, как посол, должен был требовать наказания.
— Прежде ты был рыцарем, чем послом, Лихтенштейн...
— Ужели ты думаешь, что я уронил честь?
— Ты знаешь наши рыцарские круги и ведаешь, что рыцарю велено подражать двум животным: льву и агнцу. Кого из них ты подражал в этом случае?
— Не ты мой судья...
— Ты спросил, не уронил ли чести, я и ответил тебе, как мыслю.
— Худо ты ответил, ибо этого я проглотить не могу.
— Своей же, не моей злобой подавишься.
— Но Христос мне зачтет, что я больше пёк о величии Ордена, чем о твоей похвальбе...
— Он же нас всех и рассудит.
Дальнейшую беседу прервало появление каштеляна и секретаря. Уже знали, что приговор будет неблагоприятным, однако наступила глубокая тишина. Каштелян занял место за столом и, взяв в руку распятие, приказал Збышку встать на колени.
Секретарь начал зачитывать по-латыни приговор. Ни Збышко, ни присутствующие рыцари не поняли его, однако все догадались, что это смертный приговор. Збышко по окончании чтения несколько раз ударил себя кулаком в грудь, повторяя: «Боже, будь милостив ко мне, грешному!»
Затем он встал и бросился в объятия Мацька, который молча принялся целовать его голову и глаза.
А вечером того же дня герольд под звуки труб на четырёх углах рыночной площади возвестил рыцарям, гостям и мещанам, что благородный Збышко из Богданьца приговорён каштелянским судом к отсечению головы мечом.
Но Мацько выпросил, чтобы казнь не совершилась скоро, что далось ему тем легче, что людям того времени, любившим досконально распоряжаться имуществом, обычно оставляли время для переговоров с семьёй, а также для примирения с Богом. Не настаивал на скором исполнении приговора и сам Лихтенштейн, рассудив, что раз оскорблённому величию Ордена воздано должное, не следует до конца восстанавливать против себя могущественного монарха, к которому он был послан не только для участия в торжествах крестин, но и для переговоров о Добжиньской земле. Важнейшим, однако, обстоятельством было здоровье королевы. Епископ Выш и слышать не хотел о казни до её болезни, справедливо полагая, что такого дела нельзя будет утаить от государыни, а она, узнав о нём, впадёт в «тревогу», которая может ей сильно повредить. Таким образом, Збышку оставалось несколько недель, а может, и больше жизни для последних распоряжений и прощания со знакомыми.
И вправду, Мацько навещал его ежедневно и утешал, как умел. Они горестно говорили о неизбежной смерти Збышка, а ещё горестнее — о том, что род может угаснуть.
— Ничего не поделаешь, придётся вам взять бабу, — сказал однажды Збышко.
— Я бы лучше отыскал какого-нибудь родича хоть издалека, — ответил огорчённый Мацько. — Где мне думать о бабах, когда тебе собираются рубить голову. А если бы даже и пришлось непременно взять какую-нибудь, не сделаю этого, пока не пошлю Лихтенштейну рыцарского вызова и не отомщу. Уж ты не бойся!
— Бог вам заплатит. Пусть хоть эта утеха у меня будет! Я и знал, что вы ему не простите. Как же вы поступите?
— Когда посольство закончится, будет война или мир — понимаешь? Если будет война, я пошлю ему вызов, чтобы он перед битвой вышел со мной на поединок.
— На утоптанной земле?
— На утоптанной земле, конный или пеший, но только насмерть, а не в плен. Если же будет мир, то поеду в Мальборк, ударю копьём в ворота замка и велю трубачу протрубить, что вызываю его на смерть. Уж он не спрячется.
— Верно, не спрячется. И вы с ним справитесь, я как будто вижу.
— Справлюсь? С Завишей бы не справился, с Пашком бы не справился, с Повалой тоже, но, не хвалясь, с таким, как он, я и с двумя справлюсь. Увидит его крестоносная мать! А разве тот рыцарь из Фризии был не крепче? И когда я рубанул его сверху по шлему, где у меня топор остановился? На зубах остановился. Или нет?
При этих словах Збышко вздохнул с великим облегчением и сказал:
— Легче будет умирать.
И оба они принялись вздыхать, затем старый шляхтич заговорил взволнованным голосом:
— Тогда не кручинься. Не будут твои кости искать одна другую на Страшном суде. Гроб я велел сколотить дубовый, такой, что и каноники от Панны Марии не имеют лучшего. Не сгинешь ты как-нибудь задаром. Ба! И даже не допущу, чтобы тебя рубили на том же сукне, на котором рубят мещан. Я уже договорился с Амилеем, что он даст совсем новое, такое почтенное, что хватило бы и королю на подкладку для тулупа. И месс для тебя не пожалею — не бойся!
Обрадовалось сердце Збышка, и, склонившись к руке дяди, он повторил:
— Бог вам заплатит.
Иногда, однако, несмотря на все утешения, его охватывала жестокая тоска. Так, в другой раз, когда Мацько пришёл его навестить, он, едва поздоровавшись, спросил, глядя сквозь решётку в стене:
— А что там на дворе?
— Погода, как золото, и солнышко пригревает, всему миру любо.
На это Збышко заложил обе ладони за шею, откинул голову назад и сказал:
— Эх, Господи Боже! Коня под собой иметь и ездить по полям, по широким. Жаль погибать молодым! Ох, как жаль!
— Гибнут люди и с коня! — ответил Мацько.
— Ба! Но сколько они сами до того понабьют!...
И начал он расспрашивать о рыцарях, которых видел при королевском дворе. Жадно слушал рассказы Мацька, а когда узнал, что Завиша сразу после крестин собирается аж куда-то вниз по Венгрии на турок, не мог удержаться от возгласа:
— Отпустили бы меня с ним! Пусть бы я хоть против язычников погиб!
Но этого не могло быть, а тем временем случилось нечто иное. Обе мазовецкие княгини не переставали думать о Збышке, который покорил их своей молодостью и красотой. Наконец княгиня Александра Земовитова задумала послать письмо магистру. Магистр, правда, не мог изменить приговора, вынесенного каштеляном, но мог заступиться за юношу перед королём. Ягайло, конечно, не подобало выказывать милость, когда речь шла о покушении на посла, однако казалось несомненным, что он охотно окажет её по ходатайству самого магистра. Итак, надежда вновь затеплилась в сердцах обеих госпож. Нужно было только найти гонца, который приложил бы всё усердие, чтобы как можно скорее вручить письмо и вернуться с ответом. Услышав об этом, старый Мацько взялся за это без колебаний.
Умолённый каштелян назначил срок, до которого обещал приостановить исполнение приговора. Полный надежды, Мацько в тот же день засуетился с отъездом, после чего отправился к Збышку, чтобы возвестить ему радостную новость.
И вправду, в первую минуту Збышко разразился такой бурной радостью, словно ему уже открыли двери башни. Однако затем он задумался, внезапно помрачнел и сказал:
— Кто от немцев дождётся чего-нибудь хорошего! Лихтенштейн тоже мог просить короля о милости — и ещё бы выиграл от этого, ибо избежал бы мести, — но он не захотел ничего сделать.
— Он озлобился за то, что мы не захотели извиниться перед ним на тынецкой дороге. О магистре Конраде люди худого не говорят. К тому же ты ничего не теряешь.
— Верно, — сказал Збышко. — Но не кланяйтесь ему там низко.
— Чего мне кланяться? Я везу письмо от княгини Александры — и только.
— Ха! Раз вы так добры, то дай вам Бог помочь.
Вдруг он пристально посмотрел на дядю и сказал:
— Но если король меня помилует, то Лихтенштейн будет мой, не ваш. Помните...
— Ты ещё своей шеей не владеешь, так никаких вызовов не делай. Довольно с тебя тех глупых обетов, — сердито ответил старик.
Затем они бросились друг другу в объятия — и Збышко остался один. Надежда и неуверенность попеременно терзали его душу, но когда наступила ночь, а с ней буря на небе, когда зарешеченное окно начало озаряться зловещим светом молний, а стены дрожать от грома, — когда, наконец, ветер ворвался со своим свистом в башню и загасил тусклый светильник у постели, погружённый во тьму Збышко вновь потерял всякую надежду — и всю ночь глаз не мог сомкнуть ни на миг.
«Не уйти мне от смерти, — думал он, — и всё это ничем не поможет...»
Однако на следующий день его навестила добрая княгиня Анна Янушова, а с ней и Дануся со своей лютней за поясом. Збышко пал им поочерёдно в ноги, после чего, хоть и был в отчаянии, после бессонной ночи, в беде и неуверенности, не настолько, однако, забыл о рыцарском долге, чтобы не выразить Данусе восхищения её красотой.
Но княгиня подняла на него глаза, полные печали, и сказала: