Услышав это, все пришли в великое изумление, кроме Миколая из Длуголаса, который молвил:
— Нет уже в нынешние изнеженные времена таких мужей, какие бывали в моей молодости, или таких, о каких мой отец рассказывал. Случится теперь шляхтичу разорвать панцирь, натянуть арбалет без ворота или скрутить между пальцами железный тесак — и уже его называют силачом и ставят выше других. А встарь то же делали и девки…
— Не спорю я с тем, что прежде люди были крепче, — ответил Повала, — но найдутся и ныне молодцы дюжие. Мне Господь Иисус силы в костях не пожалел, однако не называю себя сильнейшим в этом королевстве. Видал ли ты, ваша милость, Завишу з Гарбова? Тот бы меня одолел.
— Видал. Плечи у него такие широкие, как вал от краковского колокола.
— А Добко з Олесницы? Однажды он на турнире, который крестоносцы в Торуне устроили, повалил двенадцать рыцарей с великой славой для себя и для нашего народа…
— А наш мазур, Сташко Циолек, был крепче, пан, и вас, и Завиши, и Добка. Говорили о нём, что, взяв в горсть свежий кол, сок из него выжимал.
— Сок и я выжму! — воскликнул Збышко. И не успел его никто попросить о пробе, как он прыгнул на край дороги, оторвал большую ветку с дерева, а затем сжал её за конец на глазах у княгини и Дануси так сильно, что сок действительно начал капать каплями на дорогу.
— Ай, Иисусе! — воскликнула при этом виде Офка из Яжомбкова. — Не ходи же на войну, жалко было бы, если б такой погиб до женитьбы…
— Жалко! — повторил, внезапно нахмурившись, Мацько.
Но Миколай из Длуголаса начал смеяться, а с ним и княгиня. Другие же громко восхваляли силу Збышка, а так как в те времена железную руку ценили превыше всех прочих достоинств, то девушки кричали Данусе: «Радуйся!» — а она была рада, хотя не понимала хорошо, что ей может принести от этого куска выжатого дерева. Збышко, совсем забыв о крестоносце, поглядывал так гордо, что Миколай из Длуголаса, желая привести его к разумению, сказал:
— Напрасно ты кичишься силой, ибо есть лучшие тебя. Я того не видел, но отец мой был свидетелем кое-чего получше, что случилось при дворе Карла, римского императора. Приехал к нему в гости король Казимир со многими придворными, среди которых был как раз и тот славный силой Сташко Циолек, сын воеводы Анджея. И начал однажды хвастаться император, что есть среди его людей некий чех, который медведя, обхватив пополам, на месте душит. Устроили зрелище, и чех двух медведей одного за другим задушил. Очень огорчился наш король, чтобы не уехать со стыдом, и говорит: «Но мой Циолек не даст себя опозорить». Назначили, что через три дня будут бороться. Съехалось множество дам и рыцарей, и через три дня схватились чех с Циолеком на замковом дворе; но недолго это длилось, ибо едва обнялись, переломил Циолек чеху хребет, раздробил все рёбра и лишь тогда мёртвого, с великой королевской славой, из рук выпустил. Тот же прозван был с той поры Ломигнатом; однажды большой колокол на башню один донёс, которого двадцать горожан с места сдвинуть не могли.
— А сколько ему было лет? — спросил Збышко.
— Молодой был.
Тем временем Повала из Тачева, ехавший по правую руку возле княгини, наклонился наконец к её уху и рассказал всю правду о важности происшествия, а заодно попросил её поддержать его, когда он будет вступаться за Збышка, который может тяжело поплатиться за свой поступок. Княгиня, которой Збышко понравился, приняла это известие с печалью и очень обеспокоилась.
— Краковский епископ благоволит ко мне, — сказал Повала, — так что, может быть, его упрошу и королеву тоже, но чем больше будет заступников, тем лучше будет для юноши.
— Лишь бы королева за него вступилась, волос с головы не упадёт, — сказала княгиня, — потому что король и за святость, и за приданое её весьма почитает. Но есть ведь в Кракове любимая сестра королевская, княгиня Земовитова, к ней обратитесь. Я тоже сделаю, что смогу, но она ему родная, а я двоюродная.
— Любит король и вас, милостивая госпожа.
— Э, нет, не так, — ответила с некоторой грустью княгиня. — Для меня звено, для неё вся цепь; для меня лисица, для неё соболь. Никого из родных не любит король так, как Александру. Нет такого дня, чтобы она с пустыми руками ушла.
Так беседуя, они приблизились к Кракову. Тракт, многолюдный от самого Тынца, стал ещё более оживлённым. Они встречали земян, тянувшихся в город во главе с челядью, иногда в доспехах, иногда в летних одеждах и соломенных шляпах. Некоторые ехали верхом, некоторые на повозках, с жёнами и дочерьми, которые хотели увидеть давно объявленные ристания. Местами весь тракт был завален телегами купцов, которым не разрешалось объезжать Краков, чтобы не лишать город многочисленных пошлин. На этих телегах везли соль, воск, зерно, рыбу, бычьи шкуры, коноплю, лес. Другие шли из города, гружённые сукном, бочками пива и разными городскими товарами.
Краков был уже хорошо виден: королевские, панские и мещанские сады, окружавшие со всех сторон город, за ними стены и башни костёлов. Чем ближе, тем движение становилось больше, а у лавок трудно было проехать из-за общей толкотни.
— Вот это город! Нет, наверное, другого такого на свете, — сказал Мацько…
— Всё время словно ярмарка, — ответил один из рыбалов. — Давно ли вы здесь были, пан?
— Давно. И удивляюсь, словно впервые его вижу, потому что из диких краёв приезжаем.
— Говорят, что Краков сильно вырос при короле Ягайле.
— Это была правда; с момента вступления на престол великого князя Литвы необъятные литовские и русские земли открылись для краковской торговли, вследствие чего город день ото дня прирастал населением, богатствами, строениями — и становился одним из значительнейших в мире…
— Крестоносные города тоже знатные, — отозвался снова толстый рыбалт.
— Только бы до них добраться, — ответил Мацько. — Была бы добыча достойная!
Но Повала думал о другом, а именно, что молодой Збышко, который провинился только по глупой горячности, идёт всё же как волку в глотку. Пан из Тачева, суровый и яростный на войне, имел, однако, голубиное сердце — а так как он лучше других понимал, что ожидает виновного, то его охватила жалость к нему…
— Колеблюсь я и колеблюсь, — сказал он снова княгине, — говорить ли королю, что случилось, или не говорить. Если крестоносец не пожалуется, то и никакого дела не будет, но если он намерен жаловаться, то, может быть, лучше всё сначала рассказать, чтобы господин внезапным гневом не воспылал…
— Крестоносец если может кого погубить, то погубит, — ответила княгиня, — но я прежде скажу юноше, чтобы он пристал к нашему двору. Может быть, король не так сурово накажет нашего придворного…
Сказав это, она подозвала Збышка, который, узнав, в чём дело, спрыгнул с коня, облобызал ей ноги и с величайшей радостью согласился быть её придворным, не столько ради большей безопасности, сколько ради того, что таким образом мог оставаться близко к Данусе…
Повала же спросил тем временем Мацька:
— А где вы остановитесь?
— В гостинице.
— В гостиницах издавна нет никаких мест.
— Тогда пойдём к знакомому купцу Амилею, может, он нас переночует…
— А я скажу вам так: ступайте ко мне в гости. Ваш племянник мог бы жить с придворными княгини в замке, но ему лучше не попадаться королю под руку. Что сделается в первом гневе, того не сделается во втором. К тому же вам, верно, нужно разделить добро, возы и слуг, а на это нужно время. Знайте! — хорошо вам будет у меня и безопасно…
Повала отвёл Мацька и Збышка в свой дом на улице Святой Анны, велел дать им просторную горницу, поручил их своим оруженосцам, сам же отправился в замок, откуда вернулся к ужину довольно поздно ночью. Вместе с ним пришло несколько его друзей — и, обильно угощаясь вином и мясом, пировали весело, только сам хозяин был как-то озабочен — а когда наконец гости разошлись по домам, он сказал Мацьку:
— Говорил я с одним каноником, сведущим в писании и в праве, который говорит, что оскорбление посла — это дело, за которое казнят. Молитесь же Богу, чтобы крестоносец не жаловался…
Услышав это, оба рыцаря, хотя за пиром и перебрали немного меру, однако отправились на покой уже не с таким весёлым сердцем. Мацько даже не мог уснуть и через некоторое время, когда уже улеглись, обратился к племяннику:
— Збышко?
— А что?
— Вот, поразмыслив обо всём, я всё же думаю, что тебе голову отрубят.
— Думаете? — спросил Збышко сонным голосом. И, повернувшись к стене, заснул крепко, ибо был утомлён дорогой…
На следующий день оба влодыки из Богданьца вместе с Повалой отправились к ранней обедне в собор — и для богослужения, и для того, чтобы увидеть двор и гостей, которые собирались в замке. Уже по дороге Повала встретил множество знакомых, а среди них многих рыцарей, славных в стране и за границей, на которых с удивлением смотрел молодой Збышко, обещая себе в душе, что если дело с Лихтенштейном сойдёт ему с рук, то он постарается сравняться с ними в мужестве и во всех добродетелях. Один из этих рыцарей, Топорчик, родственник краковского каштеляна, сообщил им новость о возвращении из Рима Войцеха Ястшембца, схоластика, который ездил к папе Бонифацию IX с королевским письмом, приглашающим на крестины в Краков. Бонифаций принял приглашение, и хотя выразил сомнение, сможет ли прибыть сам, уполномочил посла держать от его имени к крещению новорождённое дитя, а также просил, чтобы в знак особой его любви к обоим королевствам, ребёнку дали имя Бонифаций или Бонифация.
Говорили также о близком приезде венгерского короля Сигизмунда и ожидали его наверняка. Сигизмунд ведь приезжал и званый, и незваный, всякий раз, когда представлялся случай каких-нибудь визитов, пиров и ристаний, в которых он с увлечением принимал участие, желая прославиться в мире и как властитель, и как певец, и как один из первых рыцарей.
Повала, Завиша з Гарбова, Добко з Олесницы, Нашан и другие мужи подобной меры с улыбкой вспоминали, как во время предыдущих визитов Сигизмунда король Владислав просил их потихоньку, чтобы на турнире они не нападали слишком резво и щадили «венгерского гостя», чьё известное в мире тщеславие было столь велико, что в случае неудачи выдавливало слёзы из глаз. Но наибольшее занятие среди рыцарства вызывали дела Витольдовы. Рассказывали чудеса о великолепии той колыбели, отлитой из чистого серебра, которую от Витольда и его жены Анны привезли в дар литовские князья и бояре. Образовались, как обычно перед богослужением, кучки людей, рассказывающих друг другу новости. В одной из них Мацько, услышав о колыбели, взял слово и описывал драгоценности дара, но ещё больше рассказывал о задуманном походе Витольда против татар, ибо его закидывали вопросами об этом. Поход был почти готов, так как огромные войска уже двинулись на восток Руси, а если бы он удался, то распространил бы верховную власть короля Ягайлы едва ли не на полмира, до неведомых глубин Азии, до границ Персии и берегов Арала. Мацько, который прежде был близок к особе Витольда и мог знать его намерения, умел рассказывать о них подробно, и даже так красноречиво, что прежде чем позвонили к обедне, перед ступенями собора образовался вокруг него круг любопытных. Речь шла — говорил он — просто о крестовом походе. Сам Витольд, хотя его пишут великим князем, правит ведь Литвой от имени Ягайлы и является только наместником, так что заслуга падёт на короля. И какая же слава будет для новокрещёной Литвы и для могущества Польши, когда соединённые войска понесут крест в такие края, где если и вспоминают имя Спасителя, то разве для того, чтобы хулить его, и где доселе не ступала нога ни поляка, ни литвина! Изгнанный Тохтамыш, когда польские и литовские войска снова посадят его на утраченный копчакский трон, признает себя «сыном» короля Владислава и, как обещал, вместе со всей Золотой Ордой поклонится кресту.
Слушали с напряжением эти слова, но многие не знали хорошо, в чём дело, кому Витольд должен помогать, против кого воевать — поэтому некоторые начали спрашивать:
— Скажите ясно, с кем война?
— С кем? С Тимуром Хромым, — ответил Мацько.
Наступила минута молчания. До ушей западного рыцарства доносились, правда, неоднократно названия Орд Золотых, Синих, Азовских и разных других, но татарские дела и междоусобные войны между отдельными Ордами не были ему хорошо известны. Зато не нашлось бы ни одного человека в тогдашней Европе, который не слышал бы о грозном Тимуре Хромом, то есть Тамерлане, чьё имя повторяли с не меньшим страхом, чем некогда имя Аттилы. Ведь это был «владыка мира» и «владыка времён», повелитель двадцати семи завоёванных государств, владыка Московской Руси, владыка Сибири, Китая до Индии, Багдада, Исфахана, Алеппо, Дамаска, чья тень падала через аравийские пески на Египет, а через Босфор на Греческую империю, истребитель рода человеческого, чудовищный строитель пирамид из человеческих черепов, победитель во всех битвах, не побеждённый ни в одной, «владыка душ и тел».