— Кажись, ему такое показывают, будто язык отрезали.
— Вам язык отрезали? — спросила девушка.
— А! а! а! — повторил несколько раз дед, кивая при этом головой.
Потом указал пальцами на глаза, затем выставил правую руку без кисти, а левой сделал движение, похожее на удар.
Теперь оба поняли его.
— Кто вам это сделал? — спросила Ягенка.
Дед снова несколько раз осенил воздух крестным знамением.
— Кшижаки! — воскликнул Мацько.
Старец в знак подтверждения опустил голову на грудь.
Наступила минута молчания; только Мацько и Ягенка тревожно переглядывались: перед ними было наглядное доказательство того отсутствия милосердия и той безмерной жестокости в наказаниях, которыми отличались рыцари-монахи.
— Суровые порядки! — сказал наконец Мацько. — Тяжко они его покарали, а Богу ведомо, справедливо ли. Не допытаемся мы об этом. Хоть бы знать, куда его отвезти: должно быть, человек здешних краёв. По-нашему разумеет, потому что простой народ здесь такой же, как и в Мазовии.
— Понимаете ли вы, что мы говорим? — спросила Ягенка.
Дед подтвердил головой.
— А вы здешний?
— Нет, — ответил старец жестами.
— Может, из Мазовии?
— Да.
— Из-под князя Януша?
— Да.
— А что вы у Кшижаков делали?
Старец не сумел ответить, но лицо его в одно мгновение приняло выражение такой безмерной боли, что жалостливое сердце Ягенки дрогнуло от ещё большего сочувствия, и даже Мацько, хоть его нелегко было растрогать, сказал:
— Наверное, обидели его псюхи, может, и без его вины.
Ягенка же сунула в руку бедняги несколько мелких монеток.
— Слушайте, — сказала она. — Мы вас не оставим. Поедете с нами в Мазовию, и в каждой деревне будем спрашивать, не ваша ли она. Авось как-нибудь столкуемся. Встаньте только сейчас: мы ведь не святые.
Но он не встал, а, напротив, наклонился и обнял её ноги, словно отдаваясь под защиту и благодаря; однако при этом в лице его мелькнуло некоторое удивление и даже как бы разочарование. Быть может, судя по голосу, он думал, что перед ним девушка, а меж тем рука его наткнулась на яловичные сапоги, какие в дороге носили рыцари и оруженосцы.
А она сказала:
— Так и будет. Скоро подойдут наши возы, вы отдохнёте и подкрепитесь. Но в Мазовию вы поедете не сразу: сперва нам нужно в Щитно.
При этих словах старец вскочил на ноги. Ужас и изумление отразились на его лице. Он развёл руки, словно желая загородить дорогу, и из уст его начали вырываться дикие и словно полные страха звуки.
— Что с вами? — воскликнула испуганная Ягенка.
Но Чех, который вместе с Сецехувной уже подъехал раньше и уже некоторое время пристально вглядывался в деда, вдруг повернулся к Мацьку с изменившимся лицом и странным голосом сказал:
— Ради ран Божьих! Позвольте, пан, мне с ним заговорить: вы и не знаете, кто он может быть!..
Потом, не спросив позволения, подскочил к деду, положил ему руки на плечи и начал спрашивать:
— Вы из Щитна идёте?
Старец, словно поражённый звуком его голоса, успокоился и кивнул головой.
— А не искали ли вы там ребёнка?
Глухой стон был единственным ответом на этот вопрос.
Тогда Глава слегка побледнел, ещё мгновение вглядывался своими рысьими глазами в черты старца, потом сказал медленно и внятно:
— Так вы — Юранд из Спихова!
— Юранд! — воскликнул Мацько.
Но Юранд в ту же минуту пошатнулся и лишился чувств. Перенесённые муки, отсутствие пищи, тяготы пути подкосили его. Уже десятый день шёл он ощупью, блуждая и нащупывая перед собой палкой дорогу, голодный, измученный, не зная, куда идёт. Не имея возможности спросить дорогу, он днём направлялся только по теплу солнечных лучей, ночи проводил в канавах у тракта. Когда ему случалось проходить через деревню, селение или когда встречал идущих навстречу людей, он рукой и голосом выпрашивал милостыню, но редко когда помогала ему милосердная рука: его обычно принимали за преступника, постигнутого карой закона и справедливости. Вот уже два дня он питался древесной корой и листьями и уже отчаялся когда-нибудь добраться до Мазовии, — как вдруг его окружили милосердные, родственные сердца и родные голоса, из которых один напомнил ему сладкий голос дочери; а когда, наконец, назвали ещё и его имя, мера волнений переполнилась, сердце сжалось в груди, мысли закружились вихрем в голове, и он упал бы лицом в пыль дороги, если бы его не поддержали крепкие руки Чеха.
Мацько соскочил с коня; потом оба подняли его, понесли к обозу и уложили на телегу, устланную сеном. Там Ягенка с Сецехувной привели его в чувство, накормили и напоили вином; при этом Ягенка, видя, что он не может удержать кубок, сама подавала ему питьё. Тотчас же после этого его сморил непобедимый каменный сон, от которого он проснулся только на третий день.
А они тем временем устроили быстрый и краткий совет.
— Коротко скажу, — заговорила Ягенка. — Теперь не в Щитно ехать, а в Спихув, чтобы оставить его в безопасном месте, среди своих, при всяком уходе.
— Гляди-ка, как ты распоряжаешься! — ответил Мацько. — В Спихув его нужно отослать, но не обязательно нам всем ехать: с ним может пойти один воз.
— Не распоряжаюсь я, а только полагаю, что многое можем мы от него и о Збышке, и о Дануське узнать.
— А по-каковски ты с ним будешь говорить, когда у него языка нет?
— А кто же, как не он, показал вам, что его нет? Видите, и без разговоров мы всё узнали, что было нужно; а что же будет, когда мы привыкнем к его объяснениям головой и руками? Спросите его, к примеру, возвращался ли Збышко из Мальборка в Щитно, — он либо кивнёт головой, либо отрицательно покачает. И то же самое о других вещах.
— Правда! — воскликнул Чех.
— И я не спорю, что правда, — сказал Мацько, — и сам я такую мысль имел, только у меня сперва размышление, а язык потом.
Сказав это, он велел повернуть обоз к мазовецкой границе. В пути Ягенка то и дело подъезжала к телеге, на которой лежал Юранд, боясь, как бы он не замёрз во сне.
— Я не узнал его, — говорил Мацько, — да и немудрено. Был он — как тур. Говаривали о нём мазуры, что он один среди них мог бы потягаться с самим Завишей, — а теперь сущий скелет.
— Ходили слухи, — сказал Чех, — что они замучили его пытками, но некоторые не хотели верить, чтобы христиане так поступили с посвящённым рыцарем, у которого и святой Георгий заступник.
— Бог дал, что Збышко хоть отчасти отомстил за него. Ну, да посмотрите, какова разница между нами и ими. Правда! Из четырёх псов трое уже полегли — но в бою полегли, и никто никому в плену языка не отрезал и глаз не выкалывал.
— Бог покарает их, — сказала Ягенка.
Но Мацько повернулся к Чеху:
— А ты как его узнал?
— Сразу я его тоже не узнал, хоть я видел его, пан, позже вас. Но что-то у меня в голове вертелось, и чем больше я на него глядел, тем больше вертелось. Ба! Ни бороды у него не было, ни белых волос, был он богатый и могущественный пан: как же было узнать его в таком нищем? Но когда паненка сказала, что мы едем в Щитно, а он начал выть, у меня сразу глаза открылись.
Мацько задумался.
— Из Спихува нужно бы его отвезти к князю, который, конечно, такой обиды, нанесённой знатному человеку, спустить не может.
— Отопрутся, пан: предательски похитили у него дитя и отперлись, а о пане из Спихова скажут, что он в бою и язык, и руку, и глаза потерял.
— Верно, — сказал он. — Ведь они самого князя в своё время похитили. Не может он с ними воевать: не под силу; разве что наш король поможет. Люди говорят и говорят о великой войне, а нет даже малой.
— Есть с князем Витольдом.
— Слава Богу, что хоть этот считает их за ничто... Эх! Князь Витольд, вот это князь! И хитростью его не одолеть, потому что он один хитрее их всех, вместе взятых. Бывало, прижмут его псюхи так, что гибель над ним, как меч над головой, а он, как змея, выскользнет и сейчас же укусит их... Берегись его, когда бьёт, но ещё больше берегись, когда ласкает.
— Таков он со всеми?
— Не со всеми, а только с Кшижаками. С другими — добрый и щедрый князь!
Тут Мацько задумался, словно желая лучше припомнить Витольда.
— Совсем это другой человек, чем здешние князья, — сказал он наконец. — Следовало Збышку к нему обратиться, потому что и под ним, и через него больше всего можно против Кшижаков сделать.
Помолчав, он добавил:
— Кто знает, не окажемся ли мы там оба: там и отомстить можно по всей справедливости.
Потом опять заговорили о Юранде, о его несчастной судьбе и несказанных обидах, какие он претерпел от Кшижаков; сначала они без всякой причины убили его любимую жену, а потом, платя местью за месть, похитили ребёнка, а его самого замучили такими жестокими пытками, что и Татары не сумели бы придумать лучших. Мацько и Чех скрежетали зубами при мысли, что и в освобождении его было новое, рассчитанное зверство. Старый рыцарь давал себе в душе обещание постараться хорошо разузнать, как всё это было, а потом заплатить с лихвой.
В таких разговорах и думах проходил их путь до Спихува. После погожего дня наступила тихая, звёздная ночь; поэтому они нигде не останавливались на ночлег, только трижды обильно покормили коней, в потёмках же переехали границу и на рассвете под предводительством нанятого проводника прибыли в спиховские земли. Старый Толима, видимо, держал всё там железной рукой, потому что едва они въехали в лес, как выехали навстречу двое вооружённых парней; увидев, однако, что это не войско, а небольшой отряд, они не только пропустили их без расспросов, но и провели через непроходимые для не знающих местности разливы и топи.
В городке гостей встретили Толима и ксёндз Калеб. Весть, что пан вернулся, привезённый благочестивыми людьми, молнией разнеслась среди гарнизона. А когда увидели, каким он вышел из рук Кшижаков, — разразилась такая буря угроз и ярости, что если бы в спиховских подземельях находился ещё какой-нибудь Кшижак, никакая человеческая сила не смогла бы спасти его от страшной смерти.
Конные «паробки» хотели было тотчас сесть на коней, скакать к границе, захватить, что попадётся, немцев и бросить их головы к ногам пана, но удержал их от этого Мацько; он знал, что немцы сидят по городкам и замкам, а крестьянское население той же крови, только живёт под чужой властью. Но ни этот гомон, ни крики, ни скрип колодезных журавлей не смогли разбудить Юранда, которого с телеги перенесли на медвежьей шкуре в его комнату, на ложе. При нём остался ксёндз Калеб, друг с молодых лет и молочный брат, любивший его как родного; он начал молитву, чтобы Спаситель мира вернул несчастному Юранду и глаза, и язык, и руку.
Утомлённые дорогой путники после утренней трапезы тоже пошли отдыхать. Мацько проснулся уже далеко за полдень и велел парню позвать к себе Толиму.
Зная от Чеха, что Юранд перед отъездом приказал всем слушаться Збышка и что он устами ксёндза передал ему владение Спихувом, Мацько сказал старому повелительным голосом:
— Я — дядя вашего молодого пана, и пока он не вернётся, я здесь буду распоряжаться.
Толима склонил свою седую, немного похожую на волчью голову и, приложив ладонь к уху, спросил:
— Так вы, пан, благородный рыцарь из Богданца?
— Да, — ответил Мацько. — Откуда вы обо мне знаете?
— Потому что вас здесь ждали и спрашивал о вас молодой пан, Збышко.
Услышав это, Мацько вскочил на ноги и, забыв о своей важности, воскликнул:
— Збышко в Спихуве?
— Был, пан; два дня тому назад уехал.
— Ради Бога! Откуда прибыл и куда поехал?
— Прибыл из Мальборка, а по дороге был в Щитно. Куда же уехал — не говорил.
— Не говорил?
— Может, ксендзу Калебу говорил.
— Эх, Господи Боже! Так мы разминулись! — сказал Мацько, хлопая себя ладонями по бёдрам.
Толима приложил ладонь и к другому уху.
— Что вы говорите, пан?
— Где ксёндз Калеб?
— У старшего пана, у постели.
— Позовите его! Или нет... Я сам к нему пойду.
— Позову его! — сказал старик.
И вышел. Но, прежде чем он привёл ксендза, вошла Ягенка.