После этого они оба — а с ними и Ягенка — стали советоваться, что делать дальше. Мацько подумывал оставить её и Сецехувну в Плоцке под опекой княгини Александры — поводом служило аббатово завещание, отданное на хранение епископу. Но девушка воспротивилась этому со всей силой своей несгибаемой воли. Верно, без них было бы сподручнее ехать: не пришлось бы на ночлегах искать отдельных горниц, ни заботиться о приличиях, безопасности и тому подобных вещах. Однако не затем же они уехали из Згожелиц, чтобы сидеть в Плоцке. Завещание, раз оно у епископа, никуда не денется. А что до них, то если уж придётся где-то задержаться в пути, лучше остаться под опекой у княгини Анны, а не у Александры: при том дворе крестоносцев меньше жалуют, а Збышка больше любят. Мацько, правда, заметил, что ум — не женское дело и что не пристало девке «доказывать», будто он у неё и вправду есть, — однако возражал не слишком настойчиво, а вскоре и вовсе уступил, когда Ягенка, отведя его в сторону, заговорила со слезами на глазах:
— Знаете!.. Бог видит моё сердце: каждое утро и каждый вечер молю Его за ту Дануську, да и о Збышковом счастье тоже! Бог на небесах лучше знает! Но и Глава, и вы говорите, что она уже погибла и живой из крестоносных рук не выйдет, — а если так суждено, я тогда…
Тут она немного запнулась; набежавшие слёзы медленно покатились по щекам, и она докончила тихо:
— Тогда я хочу быть близ Збышка…
Мацько тронули эти слёзы и слова, однако он ответил:
— Если та погибнет, Збышко с горя и не взглянет на тебя.
— Я и не хочу, чтоб он на меня глядел, — только быть при нём.
— Знаешь ведь, я бы того же хотел, что и ты, да он в первой печали ещё облает тебя.
— Пусть и облает, — отвечала она с печальной улыбкой. — Только он этого не сделает, потому что не будет знать, что это я.
— Он тебя узнает.
— Не узнает. Вы ведь тоже не узнали. Скажете ему, что это не я, а Ясько, а Ясько-то лицом на меня совсем похож. Скажете, что вырос, и только, — ему и в голову не придёт, что это не Ясько…
У Яська и впрямь было почти такое же лицо, а волосы после последней стрижки снова отросли длинные — он носил их в сетке, как прочие благородные отроки и сами рыцари. По этим причинам Мацько уступил, и они заговорили уже о дороге. Отправляться решили назавтра. Мацько постановил двинуться в крестоносные земли, добраться до Бродницы, разузнать там, правда ли магистр, вопреки предположениям Лихтенштейна, всё ещё в Мальборке, — тогда ехать в Мальборк, а в противном случае тянуться вдоль крестоносной границы в сторону Спихува, расспрашивая по пути о молодом польском рыцаре и его свите. Старый рыцарь надеялся даже, что скорее разузнает что-нибудь о Збышке в Спихуве или при дворе варшавского князя Януша, чем где бы то ни было ещё.
Назавтра они и выехали. Весна уже наступила полная, так что разливы вод, особенно Скрвы и Дрвенцы, задерживали путь, и лишь на десятый день после отъезда из Плоцка они пересекли границу и оказались в Броднице. Городок был чистый и опрятный, однако с первого взгляда угадывалась суровая немецкая власть: огромная каменная виселица, воздвигнутая за городом у дороги на Горченицу, была украшена телами повешенных; одно из них было женское. На сторожевой башне и на замке развевалась хоругвь с красной рукой на белом поле. Однако самого комтура на месте не застали: он выступил с частью гарнизона и окрестной шляхты в Мальборк. Эти объяснения дал Мацьку старый Кшижак, слепой на оба глаза; некогда он сам был комтуром Бродницы, а теперь, привязавшись к месту и замку, доживал в нём остаток дней. Когда местный капеллан прочитал ему письмо Лихтенштейна, он принял Мацька гостеприимно, а поскольку, живя среди польского населения, отлично говорил по-польски, то сговориться с ним было легко. Случилось также, что шесть недель назад он ездил в Мальборк, куда его, как опытного рыцаря, вызывали на военный совет, так что знал, что делалось в столице. На расспросы о молодом польском рыцаре ответил, что имени не помнит, но слышал о каком-то, который сперва вызывал удивление тем, что, несмотря на молодые лета, прибыл уже как посвящённый рыцарь, а во-вторых, удачно бился на турнире, который великий магистр по обычаю устроил для иноземных гостей перед выступлением в военный поход. Мало-помалу он даже припомнил, что того рыцаря полюбил и взял под особую опеку мужественный и благородный, хоть и вспыльчивый брат магистра, Ульрик фон Юнгинген, и что дал ему охранные грамоты, с которыми юноша потом уехал будто бы в восточную сторону. Мацько чрезвычайно обрадовался этим вестям, ибо ничуть не сомневался, что тем молодым рыцарем был Збышко. Стало быть, пока что незачем было и ехать в Мальборк: хотя великий госпитальер или другие оставшиеся там орденские сановники и рыцари, возможно, и дали бы ещё более точные указания, однако они никоим образом не могли бы сказать, где сейчас находится Збышко. Впрочем, сам Мацько лучше всех знал, где его искать: нетрудно было догадаться, что он кружит около Щитно либо, если не нашёл там Дануськи, ведёт поиски по дальнейшим восточным замкам и комтурствам.
Не теряя времени, двинулись и они через крестоносный край на восток, к Щитно. Дорога шла споро: густые города и местечки соединялись трактами, которые крестоносцы, вернее купцы, в городах осевшие, содержали в добром порядке, едва ли не лучшем, чем польские, возникшие под опекой хозяйственной и деятельной руки короля Казимира. К тому же стояла чудесная погода. Ночи были звёздные, дни ясные, а в полуденный час веял тёплый сухой ветерок, наполнявший грудь свежестью и здоровьем. На полях зазеленели хлеба, луга обильно покрылись цветами, сосновые леса начали источать смолистый аромат. Всю дорогу до Лидзбарка, а оттуда до Дзялдова и далее до Недзборжа путники не видели ни облачка на небе. Лишь в Недзборже ночью прошла гроза с громом, который услышали в эту весну впервые, но продолжалась она недолго, и назавтра снова засияло утро — преясное, розовое, золотое и такое светозарное, что, насколько хватало глаз, всё сверкало единой парчой бриллиантов и жемчужин, и вся земля, казалось, улыбалась небу и радовалась буйной жизни.
В такое-то утро они повернули от Недзборжа к Щитно. Мазовецкая граница была недалеко, и нетрудно было бы им свернуть к Спихуву. Был даже миг, когда Мацько хотел так и сделать, но, поразмыслив обо всём, предпочёл добраться прямо до страшного крестоносного гнезда, в котором так мрачно решилась часть Збышковой судьбы.
Взяв мужика-проводника, он велел ему вести отряд к Щитно, хотя проводник был и необязателен, ибо от Недзборжа шёл прямой тракт, на котором немецкие мили были отмечены белыми камнями.
Проводник ехал в нескольких десятках шагов впереди; за ним — верхом Мацько с Ягенкой; потом, довольно далеко позади них — Чех с прелестной Сецехувной, а дальше двигались возы, окружённые вооружёнными челядинцами. Утро было раннее. Розовая полоса ещё не сошла с восточной стороны неба, хотя солнце уже светило, превращая в опалы капли росы на деревьях и травах.
— Не боишься ехать в Щитно? — спросил Мацько.
— Не боюсь, — ответила Ягенка. — Господь Бог надо мной, я ведь сирота.
— Потому что там никакой веры не держат. Самым лютым псом был, правда, тот Данвельд, которого Юранд вместе с Готфридом извёл… Так сказывал Чех. Второй после Данвельда — Ротгер, что лёг от Збышкова топора, но и этот старый изувер, дьяволу продан… Люди толком не знают, однако я думаю, что если Дануська погибла, то от его руки. Болтают, что и с ним приключилась какая-то беда, — но княгиня сказала мне в Плоцке, что он выкрутился. С ним-то нам и придётся в Щитно дело иметь… Хорошо, что у нас есть письмо от Лихтенштейна: его, сказывают, псы-супостаты боятся пуще самого магистра. Говорят, власть у него великая и уважение огромное, а вдобавок он мстителен. Ни малейшей обиды не спускает… Без этого письма я бы не поехал так спокойно в Щитно…
— А тот старый — как его?
— Зигфрид де Лёве.
— Бог даст, справимся и с ним.
— Бог даст!
Тут Мацько рассмеялся и через минуту заговорил:
— Говорит мне княгиня в Плоцке: «Обижаетесь вы, обижаетесь, как ягнята на волков, а тут, говорит, из тех волков трое уже не живы — их невинные ягнята задавили». И правду сказать, так оно и есть…
— А Дануська? А её отец?
— То же самое я и княгине сказал. Но в душе я рад, что оказывается: нас обижать — тоже дело опасное. Мы-то уж знаем, как топорище в горсть взять и достойно им махнуть! А что до Дануськи, это верно. Я думаю так же, как и Чех: их уже нет на свете, но на деле никто толком не знает… Юранда тоже жаль: он и при жизни нагоревался о девушке, а если погиб, то смертью тяжкой.
— Как кто при мне его помянет, так я сразу о батюшке думаю, которого тоже на свете нет, — ответила Ягенка.
И, говоря так, подняла влажные глаза к небу. Мацько же покачал головой и сказал:
— На Божьем совете и в вечном свете он наверняка, ибо лучшего человека, чем он, во всём нашем королевстве, пожалуй, и не было…
— Ой не было, не было, — вздохнула Ягенка.
Но дальнейшую беседу прервал мужик-проводник: он вдруг осадил жеребца, затем повернул его, примчался во весь опор к Мацьку и закричал каким-то странным, испуганным голосом:
— Ах, Господи Боже! Гляньте-ка, пан рыцарь, кто это к нам с пригорка идёт.
— Кто? Где? — спросил Мацько.
— А вон там! Уж не великан ли, что ли…
Мацько с Ягенкой придержали лошадей, посмотрели в указанном проводником направлении — и впрямь их взоры увидели на возвышенности пригорка, в полутораста или более саженях, какую-то фигуру, размеры которой, казалось, намного превышали обычные человеческие очертания.
— Верно говорит: мужик большущий, — пробормотал Мацько.
Потом нахмурился, вдруг сплюнул в сторону и сказал:
— Чур меня.
— А вы чего заклинаете? — спросила Ягенка.
— А вспомнил, как в такое же утро мы со Збышком увидели на дороге от Тынца до Кракова такого же вроде бы великана. Говорили тогда, что это Вальгерж Вдалый. Ба! Оказалось, это был пан из Тачева, но и то ничего доброго из этого не вышло. Чур меня.
— То не рыцарь — пешком идёт, — сказала Ягенка, напрягая зрение. — И вижу даже, что оружия нет, только посох в левой руке держит…
— И шарит им перед собой, будто ночь кругом, — добавил Мацько.
— И едва-едва движется. Верно! Слепой, что ли?
— Слепой, слепой! Истинно так.
Они тронули коней и через некоторое время остановились напротив деда, который, спускаясь с пригорка чрезвычайно медленно, искал перед собой посохом дорогу.
Это был старец действительно огромный, хотя вблизи он уже не казался им великаном. Они также убедились, что он был совершенно слеп. Вместо глаз — две красные впадины. Не было у него и правой кисти — на её месте болтался узел из грязной тряпицы. Белые волосы спадали на плечи, борода доставала до пояса.
— Нет у бедняги ни отрока, ни пса — сам ощупью дорогу ищет, — промолвила Ягенка. — Боже мой, не можем же мы его без помощи оставить. Не знаю, поймёт ли он меня, но заговорю с ним по-нашему.
Сказав это, она живо соскочила с лошади и, остановившись прямо перед дедом, принялась шарить в кожаном кошельке, висевшем у пояса.
Дед же, услышав перед собой конский топот и говор, вытянул вперёд посох и поднял голову кверху, как делают слепые.
— Хвала Иисусу Христу! — сказала девушка. — Понимаете, дедушка, по-христиански?
А тот, услышав её сладкий, молодой голос, вздрогнул; по лицу его пробежал какой-то странный отблеск, словно волнения и умиления, он прикрыл веками свои пустые глазницы и вдруг, бросив посох, упал перед ней на колени, простирая руки вверх.
— Встаньте! Я и так помогу. Что с вами? — спросила с удивлением Ягенка.
Но он ничего не отвечал; только две слезы покатились по щекам, а из уст вырвался похожий на стон звук:
— Аа! а!
— Ради Божьего милосердия! Вы немой, что ли?…
— Аа! а!…
Произнеся это, он поднял руку, сперва сотворил ею крестное знамение, потом принялся водить левой ладонью вдоль губ.
Ягенка, не поняв, взглянула на Мацька, который сказал: