Tellura
← Вернуться к роману

IV (2/5)

Глава 72 · 2071 слов · ~11 мин чтения

— Слышишь, как в городе звонят? Угадай-ка, почему звонят, ведь не воскресенье, а заутреню ты проспала. Хотела бы увидеть аббата? — Конечно, хотела бы, — сказала Ягенка. — Ну, так ты его увидишь, как короля Гвоздя. — А что, поехал он куда-то дальше? — Да уж, поехал. А ты не слышишь, что звонят? — Умер? — воскликнула Ягенка. — Читай вечный покой.

Обе они тут же опустились на колени вместе с Сецехувной и начали читать вечный покой звонкими, как колокольчик, голосами. Потом ручьем потекли слезы по лицу Ягенки, ибо она очень любила аббата, который, хоть и был горяч с людьми, никому не причинял зла, а добро творил обеими руками, ее же, свою крестницу, любил как родную дочь.

Мацько, вспомнив, что это был его и Збышков родич, тоже растрогался и немного всплакнул, а когда часть скорби излилась слезами, взял Чеха и обеих девушек и отправился на похороны в костел.

Похороны были пышные. Процессию вел сам епископ Якуб из Курдванова, были все ксендзы и все монахи, какие только имели конвенты в Плоцке, били во все колокола, произносили речи, которых никто, кроме духовенства, не понимал, ибо говорили их по-латыни, после чего духовные и светские вернулись на обильный пир к епископу.

Пошел на него и Мацько, взяв с собой двух пахоликов, ибо как родич покойного и знакомый епископа имел на это полное право. Епископ тоже принял его как родственника усопшего благосклонно и с отличием, но при приветствии сразу сказал ему: — Есть здесь кое-какие боры, записанные для вас, Градов из Богданца, но то, что остается и не идет на монастыри и на аббатство, должно достаться его крестнице, некоей Ягенке из Згожелиц.

Мацько, который немного и ожидал, обрадовался и борам, а епископ не заметил, что один из пахоликов старого рыцаря при упоминании о Ягенке из Згожелиц поднял глаза, влажные, как васильки, и сказал: — Бог ему заплати, — но я бы предпочла, чтобы он жил.

Так что Мацько обернулся и сказал рассерженно: — Молчи, а то срама наживешь.

Но вдруг он умолк, в глазах мелькнуло удивление, потом лицо стало у него суровым и волчьим, ибо невдалеке от себя, возле дверей, в которые входила как раз княгиня Александра, он увидел склоненного в придворной учтивой позе Куно Лихтенштейна, того самого, из-за которого едва не погиб Збышко в Кракове.

Ягенка в жизни не видела такого Мацька: лицо у него было сведено, как пасть злой собаки, из-под усов блеснули зубы, в одно мгновение он повернул на себе пояс и двинулся к ненавистному Кшижаку.

Но на полпути остановился и начал проводить широкой ладонью по волосам. Он вовремя вспомнил, что Лихтенштейн может находиться при плоцком дворе либо только как гость, либо, что более вероятно, как посланник, и что, если бы он захотел, ни о чем не спрашивая, ударить его, поступил бы точно так же, как Збышко на дороге из Тынца.

Итак, имея больше ума и опыта, чем Збышко, он сдержался, снова повернул пояс, прояснил лицо, подождал, а затем, когда княгиня после приветствия с Лихтенштейном начала разговаривать с ксендзом Якубом из Курдванова, подошел к ней и, низко поклонившись, напомнил ей, кто он такой и что считает ее своей благодетельницей из-за того письма, которым она его в свое время снабдила.

Княгиня едва помнила его лицо, но легко вспомнила и письмо, и все дело. Было ей также известно то, что произошло при соседнем мазовецком дворе: она слышала о Юранде, о заточении его дочери, о женитьбе Збышка и о смертельном его поединке с Ротгером. Все это необычайно ее заинтересовало, как какая-нибудь рыцарская повесть или одна из тех песен, которые исполняли у немцев миннезингеры, а на Мазовше — бродячие певцы. Крестоносцы не были ей, правда, так ненавистны, как жене Януша, Анне Дануте, тем более что, желая расположить ее к себе, они превосходили себя в почестях, лести и щедро осыпали ее дарами; но в данном случае ее сердце было на стороне влюбленных. Она была готова помочь им — и притом радовалась, что имеет перед собой человека, который может ей самым подробным образом рассказать о ходе событий.

Мацько же, который и раньше уже решил любым способом заручиться опекой и протекцией влиятельной княгини, видя, с каким вниманием она слушает, охотно рассказывал ей о несчастных судьбах Збышка и Дануськи и почти до слез ее растрогал, тем более что сам беду племянника чувствовал лучше, чем кто-либо, и от всей души ее оплакивал.

— Ничего трогательнее я в жизни не слыхала, — сказала наконец княгиня, — и величайшая жалость пронзает меня из-за того, что он уже обвенчался с этой девушкой, она уже была его, а никакого счастья не изведал. Однако — известно ли вам наверное, что не изведал? — Ах, Боже мой! — ответил Мацько. — Хоть бы изведал, но он обвенчался с ней, будучи тяжко больным, вечером, а на рассвете ее уже забрали! — И вы думаете, что крестоносцы? У нас поговаривали о разбойниках, которые обманули крестоносцев, отдав им другую девушку. Говорили также о письме Юранда… — Тут уже решил не человеческий суд, а Божий. Великий был, говорят, рыцарь этот Ротгер, который побеждал сильнейших, но все же пал от руки мальчишки. — Ну, такой мальчишка, — сказала, улыбаясь, княгиня, — с которым безопаснее не встречаться на дороге. Обида есть — верно! И вы справедливо обижаетесь, но все же из тех четверых трое уже не живы, а этот старый, который остался, тоже едва, как я слышала, ускользнул от смерти. — А Дануська? А Юранд? — ответил Мацько. — Где же они? Бог тоже ведает, не случилось ли чего дурного со Збышком, который поехал в Мальборк. — Знаю, но крестоносцы не такие уж подлецы, как вы думаете. В Мальборке, при магистре и его брате Ульрике, который человек рыцарский, ничего дурного с вашим племянником не могло случиться, ведь у него наверняка были и письма от князя Януша. Разве что он вызвал там какого-нибудь рыцаря и пал, потому что в Мальборке всегда пребывает множество самых знаменитых рыцарей со всех концов света. — Э, я уже не очень этого боюсь, — сказал старый рыцарь. — Лишь бы его не заперли в подземелье, лишь бы не убили предательски, и лишь бы какое-нибудь железо было у него в руке — тогда я не очень боюсь. Только один раз нашелся соперник его сильнее, который растянул его на поединке, а это был как раз мазовецкий князь Генрих, тот, что был здесь епископом и что влюбился в прекрасную Рынгу. Но Збышко тогда был совсем мальчишкой. Притом он вызвал бы, как по писаному, только одного, того, кому и я дал обет, и кто здесь находится.

Сказав это, он указал глазами на Лихтенштейна, который разговаривал с воеводой плоцким.

Но княгиня нахмурила брови и сказала суровым, сухим голосом, каким всегда говорила, когда начинал ее охватывать гнев: — Присягали вы ему или не присягали, но помните: он у нас в гостях; кто хочет быть нашим гостем, должен соблюдать приличия. — Знаю, милостивая госпожа, — ответил Мацько. — Я уже крутил пояс и пошел было к нему, но сдержался, подумав, что он, может быть, посланник. — Да, он и есть посланник. И человек среди своих значительный, на советы которого сам магистр полагается и не отказывает ему по-пустому. Бог, возможно, устроил так, что его не было в Мальборке во время пребывания вашего племянника, ибо Лихтенштейн, хоть и из знатного рода, говорят, злопамятен и мстителен. Узнал ли он вас? — Вряд ли мог узнать, потому что видел меня мало. На тынецкой дороге мы были в шлемах, а потом я был у него только один раз по делу Збышка, но вечером, так как было срочно. Я заметил также сейчас, что он посмотрел на меня, но, видимо, только потому, что я долго разговаривал с милостивой госпожой, ибо потом спокойно отвел глаза в другую сторону. Збышка бы он узнал, а меня забыл, и о моем обете, возможно, и не слышал, имея о лучших думать. — Это как — о лучших? — Потому что ему, говорят, дали обет и Завиша з Гарбова, и Повала из Тачева, и Марцин из Вроцимовиц, и Пашко Злодей, и Лис из Тарговиска. Каждый из них, милостивая госпожа, с десятью такими бы справился, а тут их целая куча! Лучше бы ему не родиться, чем иметь такой меч над головой. А я не только не напомню ему об обете, но еще постараюсь с ним сблизиться. — Зачем же так?

А лицо Мацька стало вдруг хитрым, похожим на голову старого лиса. — Чтобы дал мне какое-нибудь письмо, с которым я мог бы безопасно ездить по крестоносным землям и Збышку в случае нужды оказать помощь. — Разве это достойно рыцарской чести? — спросила с улыбкой княгиня. — Достойно, — ответил твердым голосом Мацько. — Если бы я, к примеру, в битве напал на него с тыла и не крикнул, чтобы он обернулся, то навлек бы на себя позор, но в мирное время хитростью заманить врага в ловушку — этого ни один истинный рыцарь не постыдится. — Тогда я вас познакомлю, — ответила княгиня.

И, кивнув Лихтенштейну, познакомила его с Мацьком, подумав, что если даже Лихтенштейн узнает его, то все равно ничего страшного не случится.

Но Лихтенштейн не узнал его, ибо действительно на тынецкой дороге видел его в шлеме, а потом говорил с ним всего один раз, и то вечером, когда Мацько приходил к нему просить о прощении Збышку вины.

Однако поклонился довольно гордо, но, увидев за рыцарем двух прекрасных, богато одетых пахоликов, подумал, что не всякий может иметь таких, и лицо его немного прояснилось, хотя он не перестал надменно выпячивать губы, что делал всегда, если имел дело не с владетельной особой.

А княгиня сказала, указывая на Мацька: — Этот рыцарь едет в Мальборк, и я сама препоручаю его милости Великого Магистра, но он, прослышав о вашем положении в Ордене, хотел бы иметь письмо и от вас.

Сказав это, она отошла к епископу, а Лихтенштейн уставил на Мацька свои холодные, стальные глаза и спросил: — Какая же причина побуждает вас, пан, посетить нашу набожную и скромную столицу? — Повод честный и набожный, — ответил, возводя зрачки, Мацько. — Будь иначе, не ручалась бы за меня милостивая княгиня. Но кроме благочестивых обетов, я хотел бы также познакомиться с вашим Магистром, который творит мир на земле и является самым знаменитым рыцарем на свете. — За кого ручается милостивая княгиня, ваша госпожа и благодетельница, тот не пожалуется на наше бедное гостеприимство; но что касается Магистра, вы вряд ли сможете его увидеть, ибо месяц назад он уже выехал в Гданьск, а оттуда намеревался отправиться в Кёнигсберг и далее к границе, так как, хоть и любитель мира, должен все же защищать владения Ордена от вероломных замыслов Витольда.

Услышав это, Мацько так явно расстроился, что Лихтенштейн, от чьих глаз ничто не могло укрыться, сказал: — Вижу, что у вас было равное желание познакомиться с Великим Магистром и исполнить монашеские обеты. — Было, было! — быстро ответил Мацько. — Так что война с Витольдом за Жмудь уже неминуема? — Он сам ее начал, вопреки клятвам оказывая помощь бунтовщикам.

Наступила минута молчания. — Ха! Да поможет Бог Ордену, как он того заслуживает! — сказал наконец Мацько. — Не могу познакомиться с Магистром, так хоть обеты исполню.

Но вопреки этим словам, он сам не знал, что пока делать, и с чувством огромного огорчения задавал себе в душе вопрос: — Где мне теперь искать Збышка и где я его найду?

Легко было предвидеть, что если Магистр покинул Мальборк и отправился на войну, то и Збышка в Мальборке искать нечего, а во всяком случае, нужно раздобыть о нем более точные сведения. Старый Мацько сильно опечалился, но так как был человеком скорым на решения, то решил не терять времени и назавтра же пуститься в дальнейший путь. Получить письмо от Лихтенштейна, при поддержке княгини Александры, в которой комтур имел безграничное доверие, было для него легко. Итак, он получил рекомендательное письмо к старосте в Броднице и к Великому госпитальеру в Мальборке, за что подарил, однако, Лихтенштейну изрядный серебряный кубок, искусно выкованный во Вроцлаве, такой, какие рыцари имели обыкновение ставить наполненными вином на ночь у постели, чтобы в случае бессонницы иметь под рукой и лекарство от сна и усладу. Эта щедрость Мацька несколько удивила Чеха, который знал, что старый рыцарь не был склонен осыпать дарами кого бы то ни было, а особенно немцев, — но тот сказал: — Я сделал так, потому что дал ему обет и должен сразиться с ним, а было бы несправедливо посягать на жизнь человека, который оказал мне услугу. Не наш обычай бить благодетеля… — А жаль славного кубка! — ответил немного с вызовом Чех.

На это Мацько: — Я ничего не делаю без размышления, не бойся! Ибо если милосердный Господь Иисус позволит мне одолеть немца, то я и кубок верну, и много других достойных вещей вместе с ним добуду.

Комментарии