Tellura
← Вернуться к роману

V (1/2)

Глава 61 · 2057 слов · ~11 мин чтения

Князь не возражал против поединка, ибо по тогдашним обычаям не мог этого сделать. Он только потребовал, чтобы Ротгир написал письмо магистру и Зигфриду де Лёве, что сам первый бросил перчатку мазовецким рыцарям, вследствие чего выходит на бой с мужем Юрандовны, который к тому же уже ранее его вызвал. Кшижак также оправдывался перед Великим магистром, что если выходит без позволения, то потому, что дело касается чести Ордена и отведения гнусных подозрений, которые могли бы принести позор, и которые он, Ротгир, всегда готов искупить собственной кровью. Письмо это было тотчас отправлено до границы, а далее должно было идти в Мальборк почтой, которую крестоносцы, за много лет до других, изобрели и ввели в своих землях.

Тем временем на замковом дворе утоптали снег и посыпали его пеплом, чтобы ноги сражающихся не вязли и не скользили по гладкой поверхности. Во всем замке царило необычайное оживление. Волнение охватило рыцарей и придворных дам так, что в ночь перед битвой никто не спал. Говорили, что конный бой на копьях и даже на мечах часто заканчивается ранами, тогда как пеший, а особенно на страшные топоры, всегда бывает смертельным. Все сердца были на стороне Збышка, но именно чем больше кто-то был расположен к нему или к Дануси, тем с большей тревогой вспоминал, что рассказывали о славе и искусстве Кшижака. Многие женщины провели ночь в костеле, где также после исповеди, принятой ксёндзом Вышонеком, каялся и Збышко.

Говорили они друг другу, глядя на его почти мальчишеское лицо: «Да ведь это еще ребенок!.. Как же отдавать его молодую голову под немецкий топор?» И тем усерднее молились за него о помощи. Но когда на рассвете он поднялся и пошел через каплицу, чтобы облачиться в доспехи, у них снова прибавилось немного мужества, ибо голова и лицо Збышка были хоть и мальчишеские, зато тело выше меры рослое и сильное, так что он казался им молодцем на подбор, который справится хоть с самым могучим мужем.

Битва должна была состояться на замковом дворе, который кругом окружала галерея. Когда день уже совсем настал, прибыли князь и княгиня вместе с детьми и сели посередине между столбами, откуда лучше всего был виден весь двор. Рядом с ними заняли места самые знатные придворные, благородные женщины и рыцари. Заполнились все уголки галереи: челядь уселась за валом, образованным из сметенного снега, некоторые прилепились на выступах и даже на крыше. Там простолюдины гуторили между собой: «Дай Бог, чтобы наш не поддался!»

День был холодный, влажный, но ясный; воздух кишел галками, которые обитали на крышах и вершинах башен и, вспугнутые необычным движением, кружили с громким хлопаньем крыльев над замком. Несмотря на холод, люди потели от волнения, и когда раздалась первая труба, возвещающая выход бойцов, все сердца забили, как молоты.

Они же вошли с противоположных сторон ристалища и остановились на краях. Каждый из зрителей затаил тогда дыхание, каждый подумал, что вот-вот две души отлетят к судным порогам Божьим, а два трупа останутся на снегу — и уста и ланиты женщин побледнели и посинели при этой мысли, глаза же мужчин впились как в радугу в противников, ибо каждый желал по самой осанке и вооружению их угадать, на чью сторону падет победа.

Кшижак был облачен в вороненый голубой панцирь, такие же набедренники и такой же шлем с поднятым забралом и великолепным павлиньим плюмажем на гребне. Грудь, бока и спину Збышка облекали великолепные миланские доспехи, которые он некогда добыл на фризах. На голове у него был шлем с навесом, не закрытый и без перьев, на ногах — бычьи сапоги. На левых плечах они несли щиты с гербами: на крестоносцевом вверху была шахматница, внизу три льва, стоящие на задних лапах, на Збышковом — «Тупая Подкова». В правых руках они держали широкие страшные топоры, насаженные на дубовые, почерневшие топорища, длиннее руки рослого мужа. Сопровождали их оруженосцы: Хлава, прозванный Збышком Гловачем, и ван Крист, оба одетые в темные железные пластины, оба также с топорами и щитами: у ван Криста на гербе был куст можжевельника, герб Чеха был подобен Помяну, с той разницей, что вместо топора в бычьей голове торчал короткий меч, до половины погруженный в глаз.

Труба раздалась во второй раз, а при третьем противники, по уговору, должны были сойтись. Их разделяло теперь лишь небольшое, посыпанное серым пеплом пространство, и над этим пространством парила, как зловещая птица, — смерть. Однако прежде чем подали третий знак, Ротгир приблизился к столбам, между которыми сидели князь с княгиней, поднял свою закованную в сталь голову и заговорил голосом столь громким, что его услышали во всех уголках галереи:

— Беру в свидетели Бога, Тебя, Достойный Государь, и все рыцарство этой земли, что я не повинен в той крови, которая будет пролита.

При этих словах сердца снова сжались — так Кшижак был уверен в себе и своей победе. Но Збышко, имея душу простую, обратился к своему Чеху и сказал:

— Противна мне эта крестоносная похвальба, ибо была бы уместна после моей смерти, а не пока я жив. Есть у этого хвастуна павлиний хохолок на шлеме, а я сперва таких три обещал, а потом сколько пальцев на руках. Дай Бог!

— Пан... — спросил Хлава, нагибаясь и набирая в руки немного пепла со снегом, чтобы топорище не скользило в ладонях: — может, даст Христос, что я скоро управлюсь с этим прусским сморчком, позволено ли будет тогда, если не достать Кшижака, то хотя бы сунуть ему топорище между колен и повалить его на землю?

— Боже упаси! — воскликнул живо Збышко. — Позором покрыл бы меня и себя.

И тут в третий раз раздался голос трубы. Услышав это, оруженосцы бросились друг к другу живо и пылко, рыцари же двинулись друг к другу медленнее и осмотрительнее, как до первого столкновения требовало их достоинство и важность.

Мало кто обращал внимание на оруженосцев, но те из опытных мужей и челяди, кто смотрел на них, сразу поняли, какой жестокий перевес на стороне Хлавы. Топор ходил тяжелее в руке немца, и движения его щита тоже были медленнее. Из-под щита видны были его ноги длиннее, но тщедушные и менее упругие, чем мощные, обтянутые облегающей одеждой ноги Чеха. Хлава напал так яростно, что ван Крист почти с первой минуты вынужден был отступать. Сразу поняли, что один из этих противников обрушился на другого, как буря, что он прет, нажимает, разит как гром, другой же, чувствуя, что смерть над ним, только обороняется, чтобы как можно более отдалить ужасный миг. Так оно и было в действительности. Этот хвастун, который вообще выходил на бой только тогда, когда иначе не мог, понял, что дерзкие и неосторожные слова привели его к схватке со страшной силой, которой он должен был избегать как гибели; и когда он теперь почувствовал, что каждый из этих ударов мог бы повалить вола, в нем совсем упало сердце. Он почти забыл, что недостаточно ловить удары щитом, но что надо их также наносить. Он видел над собой вспышки топора и думал, что каждая из них последняя. Подставляя щит, он невольно жмурил глаза с чувством страха и сомнения, откроет ли их еще. Изредка сам наносил удар, без надежды достать противника, только щит поднимал все выше на голову, чтобы защитить ее еще и еще.

Наконец он начал уставать, а Чех бил его все мощнее. Как от рослой сосны под топором мужика отлетают огромные щепки, так и под ударами Чеха начали крошиться и отпадать пластины с доспехов немецкого оруженосца. Верхний край щита погнулся и треснул, наплечник с правого плеча скатился вместе с перерезанным и уже окровавленным ремнем на землю. У ван Криста волосы встали дыбом, и его охватил смертельный страх. Он ударил еще раз и другой всей силой руки в щит Чеха, наконец, видя, что перед жестокой силой противника нет ему спасения и что спасти его может только какое-то чрезвычайное усилие, он вдруг бросился всем весом доспехов и тела под ноги Хлавы.

Они оба упали на землю и боролись друг с другом, катаясь и переворачиваясь по снегу. Но Чех быстро оказался сверху, некоторое время еще подавлял отчаянные движения противника, наконец прижал коленом железную сетку, покрывающую его живот, и вытащил из-за пояса короткий трехгранный кинжал милосердия.

— Пощади! — прошептал тихо ван Крист, поднимая глаза к глазам Чеха.

Но тот, вместо ответа, растянулся на нем, чтобы легче руками достать его шею, и, перерезав ременную застежку шлема под подбородком, ударил несчастного дважды в горло, направляя лезвие вниз, к середине груди. Тогда зрачки ван Криста ушли в глубь черепа, руки и ноги начали бить по снегу, словно хотели очистить его от пепла, но через мгновение он вытянулся и остался недвижим, только вздувая еще покрытые красной пеной губы и кровоточа чрезвычайно обильно.

А Чех встал, обтер о платье немца кинжал, затем поднял топор и, опершись на него, начал смотреть на более тяжелый и упорный бой своего рыцаря с братом Ротгиром.

Западные рыцари уже привыкли к удобствам и роскоши, тогда как «наследники» в Малой Польше и Великой Польше, а также на Мазовше вели еще жизнь суровую и трудную, вследствие чего даже у чужих и недругов вызывали восхищение крепостью тела и выносливостью ко всякому труду, будь то длительному или внезапному. Оказалось и теперь, что Збышко превосходит Кшижака силой рук и ног, не менее чем его оруженосец превосходил ван Криста, но оказалось также, что как молодой, он уступает ему в рыцарской выучке.

Это было для Збышка отчасти удачно, что он выбрал бой на топорах, ибо фехтование таким родом оружия было невозможно. На коротких или длинных мечах, при которых нужно было знать удары, уколы и уметь отражать выпады, немец имел бы значительное преимущество. Но и так, как сам Збышко, так и зрители по движениям и владению щитом поняли, что перед ними муж опытный и грозный, который, видимо, не впервые выходит на такой бой. При каждом ударе Збышка Ротгир подставлял щит и в момент удара отводил его немного, отчего размах, даже самый сильный, терял силу и не мог ни рассечь, ни раздробить гладкой поверхности. Временами он отступал, временами наступал, делая это спокойно, хотя так быстро, что едва можно было уловить глазами его движения. Князь испугался за Збышка, и лица мужей омрачились, ибо им показалось, что Кшижак играет словно нарочно с противником. Не раз он даже не подставлял щита, но в момент, когда Збышко ударял, делал полуоборот в сторону так, что лезвие топора рассекало пустой воздух. Это было самое страшное, ибо Збышко мог при этом потерять равновесие и упасть, и тогда гибель его стала бы неминуемой. Видя это, Чех, стоящий над зарезанным Кристом, тоже тревожился и говорил себе в душе: «Боже мой! если пан упадет, стукну немца обухом между лопаток, чтобы и он перевернулся».

Збышко, однако, не падал, ибо имел в ногах огромную силу и, расставляя их широко, мог удерживать на каждой весь вес тела и размаха. Ротгир заметил это тотчас, и зрители ошибались, полагая, что он пренебрегает противником. Напротив, после первых ударов, когда, несмотря на все умение отводить щит, рука почти онемела у него под ним, он понял, что его ждет с этим юношей тяжелый труд и что если он не повалит его удачным приемом, то бой может быть долгим и опасным. Он рассчитывал, что после удара впустую Збышко рухнет на снег, а когда этого не случилось, начал прямо беспокоиться. Из-под стального навеса он видел сжатые ноздри и губы противника, а временами блестящие глаза, и говорил себе, что запальчивость должна увлечь его, что он забудется, потеряет голову и в ослеплении будет больше думать о нанесении ударов, чем о защите. Но он ошибся и в этом. Збышко не умел уклоняться от ударов полуоборотом, но не забывал о щите и, поднимая топор, не открывался больше, чем следовало. Видимо, его внимание удвоилось, и, познав опытность и ловкость противника, он не только не забылся, но сосредоточился, стал осторожнее, и в ударах его был какой-то расчет, на который способна не горячая, а холодная злоба.

Ротгир, который немало войн провел и немало битв дал либо в строю, либо в одиночку, знал по опыту, что бывают люди, как хищные птицы, созданные для боя и особенно одаренные природой, которые как бы угадывают все то, до чего другие доходят через долгие годы упражнений, и сразу смекнул, что имеет дело с одним из таких. С первых ударов он понял, что в этом юнце есть нечто такое, что есть в ястребе, который в противнике видит лишь свою добычу и не думает ни о чем больше, только как достать его когтями. Несмотря на свою силу, он заметил также, что не равен в ней Збышку и что если выдохнется прежде, чем успеет нанести ему решительный удар, то бой с этим страшным, хотя менее опытным парнем может стать для него гибельным. Подумав это, он решил сражаться с наименьшим возможным усилием, притянул к себе щит, не слишком наступал, не слишком отступал, ограничил движения, собрал всю мощь души и руки на один решительный удар и ждал момента.

Комментарии