III.
Весть о происшествии в Щитно дошла до Варшавы раньше, чем брат Ротгер, и вызвала там изумление и тревогу. Ни сам князь, ни кто-либо из придворных не мог понять, что же случилось. Ещё недавно, когда Миколай из Длуголаса собирался ехать в Мальборк с княжеским письмом, где тот горько жаловался на похищение Дануси непокорными пограничными комтурами и почти грозно требовал немедленного её возвращения, пришло письмо от владельца Спихува. В нём он сообщал, что дочь его захвачена не крестоносцами, а обычными пограничными разбойниками и что вскоре её отпустят за выкуп.
Из-за этого гонец не поехал — никому и в голову не пришло, что крестоносцы могли вынудить Юранда написать такое письмо под угрозой смерти ребёнка. Впрочем, и без того было трудно понять, что произошло. Пограничные разбойники, как со стороны князя, так и со стороны Ордена, обычно нападали летом, а не зимой, когда снег выдаёт следы. Да и нападали они обычно на купцов либо грабили деревни, хватая людей и угоняя скот. Чтобы кто-то осмелился задеть самого князя, похитить его воспитанницу, да ещё дочь могущественного рыцаря, внушавшего всеобщий страх, — это уже казалось чем-то невероятным.
Однако на это, как и на прочие сомнения, отвечало письмо Юранда с его собственной печатью, привезённое человеком, про которого было известно, что он из Спихува. После этого все подозрения становились невозможны. Князь же пришёл в такую ярость, какой давно в нём не видели, и приказал устроить погоню за разбойниками по всей границе своего княжества, призвав князя плоцкого сделать то же самое и не скупиться на кары для наглецов.
И тут как раз пришла весть о том, что случилось в Щитно.
Переходя из уст в уста, она выросла вдесятеро.
Рассказывали, будто Юранд, прибыв к замку вшестером, ворвался в открытые ворота и устроил такую резню, что от гарнизона почти никого не осталось. Якобы пришлось посылать за помощью в соседние замки, созывать лучших рыцарей и вооружённые отряды пехоты, которые лишь после двухдневной осады сумели вновь ворваться в замок и убить Юранда вместе с его спутниками. Говорили также, что те войска, вероятно, уже вторглись в пределы княжества и что большая война вот-вот начнётся.
Князь, зная, как важно для великого магистра, чтобы в случае войны с польским королём силы обоих мазовецких княжеств остались в стороне, не верил этим слухам. Ему было не тайной, что если крестоносцы начнут войну с ним или с плоцким Земовитом, то никакая сила не удержит поляков, а магистр боялся этой войны. Он знал, что она неизбежна, но желал её оттянуть: во-первых, потому что был миролюбив, а во-вторых, потому что, чтобы помериться силами с могуществом Ягайлы, нужно было подготовить такую армию, какой Орден ещё никогда не выставлял, и при этом заручиться помощью князей и рыцарей не только в Германии, но и на всём Западе.
Так что князь не опасался войны, однако хотел знать, что случилось на самом деле, что ему думать о происшествии в Щитно, об исчезновении Дануси и обо всех тех вестях, что приходили с границы. Поэтому, хоть он и не выносил крестоносцев, обрадовался, когда как-то вечером капитан лучников доложил ему, что прибыл рыцарь-монах и просит аудиенции.
Князь, однако, принял его надменно. Хотя сразу узнал в нём одного из тех братьев, что были в лесном дворце, сделал вид, что не помнит его, и спросил, кто он, откуда прибыл и что привело его в Варшаву.
— Я брат Ротгер, — ответил Кшижак, — и недавно имел честь склониться к стопам вашей княжеской милости.
— А почему ты, будучи братом, не носишь орденских знаков?
Рыцарь начал оправдываться, что не надел белого плаща лишь потому, что иначе его непременно схватили бы или убили мазовецкие рыцари: повсюду, во всём мире, во всех королевствах и княжествах, знак креста на плаще защищает, вызывает благосклонность и гостеприимство, и только в одном Мазовецком княжестве крест обрекает на верную гибель того, кто его носит.
Но князь гневно прервал его:
— Не крест, — сказал он, — ибо крест и мы целуем, а вашу подлость... А если вас где-то лучше принимают, то лишь потому, что меньше знают.
Затем, видя, что рыцарь сильно смутился от этих слов, спросил:
— Ты был в Щитно или знаешь, что там случилось?
— Я был в Щитно и знаю, что там случилось, — ответил Ротгер. — И прибыл я сюда не чьим-то посланцем, а лишь потому, что опытный и благочестивый комтур из Инсбурка сказал мне: «Наш магистр любит благочестивого князя и уповает на его справедливость, так что, пока я поспешу в Мальборк, ты поезжай на Мазовше и представь нашу обиду, наше поругание, нашу беду». Воистину, не похвалит справедливый господин нарушителя мира и лютого нападающего, пролившего столько крови христианской, будто он слуга не Христа, а сатаны.
И тут он начал рассказывать всё, что произошло в Щитно: как Юранд, вызванный ими самими, чтобы увидеть, не его ли дочь та девушка, которую они отбили у разбойников, вместо благодарности впал в бешенство; как убил Данвельда, брата Готфрида, англичанина Гуго, фон Брахта и двух благородных оруженосцев, не считая кнехтов; как они, помня о заповедях Божьих и не желая убивать, вынуждены были в конце концов опутать сетью страшного мужа, который тогда обратил оружие против самого себя и жестоко себя изранил; как наконец не только в замке, но и в городе были люди, слышавшие во время ночи, после битвы, среди зимней вьюги, страшный какой-то смех и голоса, вопившие в воздухе: «Наш Юранд! Обидчик Креста! Проливатель невинной крови! Наш Юранд!»
И весь рассказ, а особенно последние слова Кшижака, произвели на всех присутствующих сильное впечатление.
Ими просто овладел страх: не призвал ли Юранд на помощь нечистую силу? — и воцарилось глухое молчание.
Но княгиня, которая присутствовала на приёме и, любя Данусю, носила в сердце горькую печаль по ней, обратилась к Ротгеру с неожиданным вопросом:
— Вы говорите, рыцарь, — сказала она, — что, отбив недоростка-девушку, подумали, что это дочь Юранда, и потому призвали его в Щитно?
— Да, милостивая госпожа, — ответил Ротгер.
— И как же вы могли так подумать, если в лесном дворце вы видели при мне настоящую Юрандувну?
Тут брат Ротгер смешался, ибо не был готов к такому вопросу. Князь поднялся, впился суровым взглядом в Кшижака, а Миколай из Длуголаса, Мрокота из Моцажева, Ясько из Ягельницы и другие мазовецкие рыцари тотчас подступили к монаху, спрашивая его наперебой грозными голосами:
— Как же вы могли так подумать? Говори, немец! Как это могло быть?
Но брат Ротгер оправился и сказал:
— Мы, монахи, не поднимаем глаз на женщин. В лесном дворце при милостивой княгине было немало девушек, но кто из них Юрандувна — никто из нас не знал.
— Данвельд знал, — возразил Миколай из Длуголаса. — Он даже говорил с ней на охоте.
— Данвельд предстоит перед Богом, — ответил Ротгер, — и скажу о нём лишь то, что наутро нашли расцветшие розы на его гробу, которых в зимнее время не могла возложить рука человеческая.
Снова настало молчание.
— Откуда вы узнали о похищении Юрандувны? — спросил князь.
— Само нечестие и дерзость этого деяния сделали его громким здесь и у нас. Узнав о нём, мы отслужили благодарственные мессы за то, что из лесного дворца была похищена всего лишь простая придворная, а не кто-то из родных детей ваших милостей.
— Но мне всё равно удивительно, что вы могли счесть недоростка за дочь Юранда.
На это брат Ротгер: — Данвельд говорил так: «Часто сатана предаёт своих слуг, так, может быть, он изменил облик Юрандувны».
— Однако разбойники, как люди простые, не могли подделать письма Калеба и печати Юранда. Кто мог это сделать?
— Злой дух.
И снова никто не нашёл, что ответить.
Ротгер же начал пристально вглядываться в глаза князю и сказал:
— Поистине, эти вопросы мне словно мечи в груди, ибо в них таится подозрение и обвинение. Но я, уповая на справедливость Божью и на силу истины, спрашиваю вашу княжескую милость: разве сам Юранд подозревал нас в этом поступке? А если подозревал, то почему, прежде чем мы призвали его в Щитно, он искал на всём пограничье разбойников, чтобы выкупить у них дочь?
— Ну... верно! — сказал князь. — Хоть и скроешь что от людей, от Бога не скроешь. Он подозревал вас в первый миг, но потом... потом думал иначе.
— Вот как свет истины побеждает тьму! — молвил Ротгер.
И обвёл победным взглядом залу, подумав, что в головах кшижаков больше изворотливости и ума, чем в польских, и что это племя всегда будет добычей и пищей Ордена, точно как муха бывает добычей и пищей паука.
Итак, отбросив прежнюю учтивость, он приблизился к князю и заговорил голосом повышенным и настойчивым: — Вознагради нас, господин, за наши потери, за наши обиды, за наши слёзы и за нашу кровь! Твоим был этот адский человек подданным, так во имя Бога, от которого исходит власть королей и князей, во имя Справедливости и Креста, вознагради нас за наши обиды и кровь!
А князь взглянул на него в изумлении.
— Ей-Богу! — сказал он. — Чего же ты хочешь? Если Юранд в безумии пролил вашу кровь, разве я должен отвечать за его безумие?
— Твоим он был, господин, подданным, — сказал Кшижак, — в твоём княжестве лежат его земли, его деревни и его замок, в котором он держал в неволе слуг Ордена. Пусть же хотя бы это имущество, хотя бы эти земли и тот нечестивый кастель станут отныне собственностью Ордена. Воистину, это не будет достойной платой за ту благородную кровь, что пролита! Воистину, она не воскресит мёртвых, но, может, хоть отчасти утишит гнев Божий и сотрёт бесславие, которое иначе падёт на всё это княжество. — О, господин! Везде владеет Орден землями и замками, которые даровала ему милость и благочестие христианских князей, только здесь нет ни пяди земли в его владении. Пусть же наша обида, вопиющая к Богу об отмщении, будет нам хоть так вознаграждена, чтобы мы могли сказать, что и здесь живут люди, имеющие в сердцах страх Божий!
Услышав это, князь изумился ещё больше и лишь после долгого молчания ответил:
— Боже правый!.. Да если этот ваш Орден здесь сидит, то по чьей же милости, как не по милости моих предков? Мало вам ещё тех земель и городов, которые когда-то принадлежали нам и нашему народу, а ныне — ваши? Да ведь жива ещё дочь Юранда — никто вам не докладывал о её смерти! — а вы уже хотите заграбастать сиротское приданое и сиротским хлебом вознаградить себя за ваши обиды?
— Господин, ты признаёшь обиду, — сказал Ротгер, — так и вознагради за неё, как тебе твоя княжеская совесть и твоя справедливая душа повелит.
И снова возрадовался в сердце, ибо подумал: «Теперь они не только не будут жаловаться, но ещё станут думать, как бы самим умыть руки и выпутаться из этого дела. Никто уже ничего нам не поставит в упрёк, и слава наша будет, как белый орденский плащ, — безупречна».
Но тут неожиданно раздался голос старого Миколая из Длуголаса:
— Вас в жадности упрекают, и Бог весть, не справедливо ли, ибо и в этом деле вам больше выгода, чем честь Ордена, важна.
— Верно! — хором ответили мазовецкие рыцари.
А Кшижак сделал несколько шагов, гордо поднял голову и, меряя их высокомерным взглядом, сказал:
— Я прибыл сюда не как посол, а лишь как свидетель дела и орденский рыцарь, готовый защищать честь Ордена своею кровью до последнего издыхания!.. А посему, если бы кто, вопреки тому, что говорил сам Юранд, посмел подозревать Орден в участии в похищении его дочери — пусть поднимет этот рыцарский залог и пусть положится на Божий суд!
Сказав это, он бросил перед ними рыцарскую перчатку. Она упала на пол, а все стояли в глухом молчании, ибо хоть многие из них с радостью выщербили бы меч о кшижачью шею, но суда Божьего боялись. Ни для кого не было тайной, что Юранд ясно заявил, что ребёнка похитили не рыцари-монахи, и потому каждый в душе думал, что правда, а значит, и победа будет на стороне Ротгера.
А тот осмелел ещё больше и, подбоченясь, спросил:
— Найдётся ли такой, кто поднимет эту перчатку?
Но тут какой-то рыцарь, чьего входа никто прежде не заметил и который уже некоторое время слушал разговор у дверей, выступил на середину, поднял перчатку и сказал:
— Я!
И, произнеся это, бросил свою собственную прямо в лицо Ротгера, после чего заговорил голосом, который среди всеобщего молчания разносился по зале, словно гром:
— Пред Богом, пред достойным князем и всем почтенным рыцарством этой земли говорю тебе, Кшижак, что ты лаешь, как пёс, против справедливости и истины — и вызываю тебя на поединок пеший или конный, на копьях, на топорах, на коротких или длинных мечах — и не на плен, а до последнего издыхания, на смерть!
В зале можно было бы услышать муху. Все глаза обратились на Ротгера и на вызывающего рыцаря, которого никто не узнал, ибо на голове у него был шлем, правда, без забрала, но с круглым краем, опускавшимся ниже глаз, который совершенно скрывал верхнюю часть лица, а на нижнюю бросал глубокую тень.
Кшижак был изумлён не менее остальных. Смущение, бледность и яростный гнев промелькнули по его лицу, словно молния по ночному небу. Он схватил рукой перчатку, которая, скользнув с лица, зацепилась за шип на наплечнике, и спросил:
— Кто ты, вызывающий правосудие Божье?
А тот отстегнул пряжку под подбородком, снял шлем, из-под которого показалась светлая молодая голова, и сказал:
— Збышко из Богданца, муж дочери Юранда!
Все изумились, и Ротгер вместе с другими, ибо никто из них, кроме обоих князей, отца Вышонька и де Лорша, не знал о свадьбе Дануси. Кшижаки же были уверены, что, кроме отца, у Юрандувны нет иного кровного защитника. Но в этот миг выступил господин де Лорш и сказал:
— Клянусь своей рыцарской честью, что слова его истинны. А кто бы посмел усомниться — вот мой залог.
Ротгер, который не ведал, что такое страх, и чьё сердце в эту минуту бурлило от гнева, возможно, поднял бы и эту перчатку, но, вспомнив, что тот, кто её бросил, был сам по себе могущественным господином и вдобавок родственником графа Гольдрии, сдержался. Он сделал это тем более, что сам князь встал и, нахмурив брови, сказал:
— Этот залог поднимать не дозволено, ибо и я свидетельствую, что сказал правду этот рыцарь.
Услышав это, Кшижак поклонился, а затем сказал Збышку:
— Если угодно, пеший, в закрытом ристалище, на топорах.
— Я тебя уже и прежде вызвал, — ответил Збышко.
— Дай Бог победу справедливости! — закричали мазовецкие рыцари.