— Что ж хорошего может быть в княжестве, у которого такие соседи? Вроде бы мир, ездят посольства, идут грамоты, а всё равно нельзя быть спокойным ни дня, ни часа. Кто вечером на границе ложится спать, никогда не знает, проснётся ли в оковах, или с остриём меча у горла, или с горящей кровлей над головой. Не защитят от измены ни клятвы, ни печати, ни пергаменты. Ведь то же самое случилось под Злоторыей, когда во времена глубочайшего мира князя захватили в плен. Крестоносцы говорили, будто тот замок может стать для них угрозой. Но замки возводят для обороны, а не для нападения, и какой же князь не имеет права на своей земле их ставить или перестраивать? Орден не ублажить ни слабому, ни сильному: слабыми они пренебрегают, а сильного пытаются низвергнуть. Кто им делает добро, тому они платят злом. Есть ли на свете другой орден, который получил бы в иных королевствах такие благодеяния, какие они получили от польских князей — и как же они отплатили? Ненавистью, грабежом земель, войной и изменой. И напрасно жаловаться, напрасно даже Святому Престолу на них доносить, ибо они, живя в упрямстве и гордыне, даже римского папу не слушают. Прислали теперь посольство якобы по случаю болезни королевы и ожидаемых крестин, но только для того, чтобы отвести от себя гнев могучего короля за то, что учинили в Литве. В сердцах же всегда помышляют об уничтожении королевства и всего польского народа.
Аббат слушал внимательно и кивал, а потом сказал:
— Знаю, что в Краков во главе посольства приехал комтур Лихтенштейн, брат в Ордене, за знатный род, мужество и ум весьма уважаемый. Быть может, вы, милостивая госпожа, увидите его здесь вскоре, ибо он вчера прислал мне весть, что, желая помолиться у наших реликвий, приедет в Тынец с визитом.
Услышав это, княгиня снова принялась изливать жалобы:
— Говорят люди, и, видит Бог, справедливо, что скоро должна разразиться великая война, в которой по одну сторону будет королевство Польское и все народы, говорящие на сходном с польским языке, а по другую — все немцы и Орден. Есть будто бы об этой войне пророчество какой-то святой.
— Святой Бригитты, — прервал учёный аббат. — Восемь лет назад она была причислена к лику святых. Благочестивый Пётр из Альвастры и Мацей из Линчёпинга записали её откровения, в которых великая война действительно предсказана.
Збышко аж задрожал от радости при этих словах и, не в силах сдержаться, спросил:
— А скоро ли?
Но аббат, занятый княгиней, не расслышал, а может, притворился, что не расслышал вопроса.
Княгиня же продолжала:
— Радуются у нас и молодые рыцари той войне, но старшие и более рассудительные говорят так: «Не немцев мы боимся, хоть велика их сила и гордыня, не их копий и мечей, а крестоносных реликвий мы боимся, ибо против них бессильна всякая человеческая мощь». Тут Анна Данута с испугом взглянула на аббата и добавила тише:
— Говорят, у них есть подлинное древо Святого Креста; как же с ними воевать?
— Его прислал им французский король, — мрачно ответил аббат.
Наступило мгновение тишины, затем заговорил Миколай из Длуголаса, по прозвищу Обух, человек бывалый и опытный.
— Был я в плену у крестоносцев, — сказал он, — и видел процессии, на которых эту великую святыню носили. Но кроме того, в монастыре в Оливе находится множество других драгоценнейших реликвий, без которых Орден не достиг бы такого могущества.
Тут бенедиктинцы вытянули головы к говорившему и с великим любопытством начали спрашивать:
— Скажите, что именно?
— Есть лоскут от одежды Пресвятой Девы, — ответил влодыка из Длуголаса, — есть коренной зуб Марии Магдалины и головни от горящего куста, в котором сам Бог Отец явился Моисею, есть рука святого Либория, а сколько других святых мощей — на пальцах рук и ног не пересчитать.
— Как же с ними воевать? — повторила со вздохом княгиня.
А аббат нахмурил свой высокий лоб и, подумав минуту, так ответил:
— Тяжело с ними воевать хотя бы и потому, что они монахи и крест на плащах носят, но если они переполнили меру грехов, то и этим реликвиям может опостылеть пребывание среди них, и тогда они не только не придадут им силы, но отнимут её, чтобы попасть в более благочестивые руки. Дай Бог пощадить христианскую кровь, но если великая война наступит, есть и в нашем королевстве реликвии, которые будут воевать за нас. А глас в откровении святой Бригитты говорит: «Я поставил их пчёлами пользы и утвердил на границе христианских земель. Но вот они восстали против Меня. Ибо не пекутся о душах и не жалеют тел того народа, который от заблуждения обратился к католической вере и ко Мне. И сделали из них рабов, и не учат заповедям Божьим, и, отнимая у них Святые Таинства, обрекают их на ещё большие адские муки, чем если бы они остались в язычестве. А войны ведут для расширения своей алчности. Потому придёт время, и будут выломлены их зубы, и будет отсечена их правая рука, и правая нога у них охромеет, чтобы познали они грехи свои».
— Дай Бог! — воскликнул Збышко.
Остальные рыцари и монахи также преисполнились великой надежды, услышав слова пророчества, а аббат обратился к княгине и сказал:
— Потому имейте упование на Бога, милостивая госпожа, ибо скорее их дни, чем ваши, сочтены, а пока примите благодарным сердцем вот этот ковчежец, в котором находится палец ноги святого Птолемея, одного из наших покровителей.
Княгиня протянула дрожащие от счастья руки и, опустившись на колени, приняла ковчежец, который тотчас принялась прижимать к губам. Радость госпожи разделяли придворные дамы и кавалеры, ибо никто не сомневался, что от такого дара снизойдёт благословение и благополучие на всех, а может, и на всё княжество. Збышко тоже чувствовал себя счастливым, так как ему казалось, что война должна начаться сразу после краковских торжеств.