Tellura
← Вернуться к роману

III (1/2)

Глава 4 · 2046 слов · ~11 мин чтения

III

Княгиня Данута, Мацько и Збышко уже бывали в Тынце прежде, но в свите были придворные, видевшие его впервые. Они поднимали глаза и с изумлением взирали на великолепное аббатство, на зубчатые стены, бегущие по скалам над обрывами, на здания, стоящие то на склонах горы, то внутри самих стен. Громоздясь одно над другим, они вздымались ввысь и сверкали золотом в лучах восходящего солнца. По этим величественным стенам и строениям, по домам, постройкам для всевозможных нужд, по садам, лежащим у подножия горы, и по тщательно возделанным полям, которые охватывал взор с высоты, можно было с первого взгляда понять: здесь царит богатство вековое, неисчерпаемое. К такому богатству не привыкли и ему дивились люди из бедной Мазовии.

Существовали, правда, древние и могущественные бенедиктинские аббатства и в других частях страны — например, в Любуше на Одере, в Плоцке, в Великопольше, в Могильно и в иных местах. Но ни одно не могло сравниться с Тынецким — владения его превосходили иное удельное княжество, а доходы могли возбудить зависть даже у тогдашних королей.

Среди придворных росло изумление, и некоторые почти не верили своим глазам. А княгиня, желая сократить путь и заинтриговать придворных девиц, попросила одного из монахов рассказать старинную и страшную повесть о Вальгерже Вдалом. Ей уже передавали ее в Кракове, хотя и не очень подробно.

Услышав это, девушки сбились тесной стайкой вокруг госпожи и медленно пошли в гору. В ранних лучах солнца они были подобны движущимся цветам.

— Пусть о Вальгерже расскажет брат Хидульф, которому тот явился однажды ночью, — сказал один из монахов, взглянув на другого, уже старца, который, слегка сгорбившись, шел рядом с Миколаем из Длуголяса.

— Неужели вы видели его собственными глазами, преподобный отец? — спросила княгиня.

— Видел, — мрачно ответил монах. — Ибо бывают такие времена, когда по воле Божьей ему дозволяется покидать адские подземелья и являться миру.

— Когда же это бывает?

Монах взглянул на двух других и умолк. Существовало предание, что дух Вальгержа появляется тогда, когда в ордене портятся нравы и монахи думают о мирских богатствах и удовольствиях больше, чем следует. Именно этого ни один не хотел признать вслух. Но поскольку говорили также, что призрак предвещает войну или иные бедствия, брат Хидульф после мгновения молчания сказал:

— Явление его не предвещает ничего доброго.

— Я тоже не хотела бы его видеть, — сказала, крестясь, княгиня. — Но почему же он в аду, если, как я слышала, он отомстил за тяжкую свою обиду?

— Даже если бы он и всю жизнь был добродетелен, — сурово ответил монах, — он все равно был бы проклят. Ибо жил во времена языческие и не был омыт от первородного греха святым крещением.

После этих слов брови княгини болезненно сдвинулись. Ей пришло на ум, что ее великий отец, которого она любила всей душой, также умер в языческих заблуждениях и будет гореть в аду всю вечность.

— Слушаем, — сказала она после минутного молчания.

А брат Хидульф начал рассказывать:

— Жил в языческие времена могущественный граф, которого за великую красоту прозвали Вальгержем Вдалым. Вся эта страна, насколько хватало глаз, принадлежала ему. В походы, кроме пеших людей, он водил по сто копейщиков, ибо все владыки на западе до самого Ополе, а на востоке до Сандомира были его вассалами. Скота его никто не мог счесть, а в Тынце имел он целую башню, полную денег, как теперь имеют в Мальборке крестоносцы.

— Знаю, имеют! — прервала княгиня Данута.

— И был он словно великан, — продолжал монах. — Дуб с корнем вырывал, а в красоте, в игре на лютне и в пении никто во всем мире не мог с ним сравниться. И однажды, когда он был при дворе французского короля, в него влюбилась принцесса Хельгунда, которую отец хотел отдать в монастырь во славу Божью. Она бежала с ним в Тынец, где жили они во грехе, ибо ни один священник не хотел дать им христианского благословения. Был же в Вислице Вислав Прекрасный, из рода короля Попеля. Во время отсутствия Вальгержа Вдалого он разорял Тынецкое графство. Вальгерж одолел его и привел в Тынец пленником, не ведая, что любая женщина, завидев Вислава, готова тотчас отречься от отца, матери и мужа, лишь бы быть с ним. Так случилось и с Хельгундой. Тотчас она придумала такие путы для Вальгержа, что он, великан, хоть и дубы вырывал, разорвать их не мог, и выдала его Виславу, который увез его в Вислицу. Но Рынга, сестра Вислава, услышав в подземелье пение Вальгержа, тотчас влюбилась в него и освободила. А он, иссекши Вислава и Хельгунду мечом, оставил их тела воронам, а сам с Рынгой вернулся в Тынец.

— Разве он поступил неправедно? — спросила княгиня.

А брат Хидульф сказал:

— Если бы он принял крещение и отдал Тынец бенедиктинцам, Бог простил бы ему грехи. Но так как он этого не сделал, земля поглотила его.

— А разве бенедиктинцы уже были в этом королевстве?

— Бенедиктинцев в этом королевстве не было, ибо здесь жили тогда одни язычники.

— Так как же он мог принять крещение или отдать Тынец?

— Не мог — и именно за это осужден на вечные муки в аду, — ответил с важностью монах.

— Верно! Правильно говорит! — раздалось несколько голосов.

Тем временем они приблизились к главным воротам монастыря, где княгиню ожидал аббат во главе многочисленной свиты монахов и шляхты. Это был человек высокого роста, с лицом сухим, умным, с головой, выбритой на макушке, а ниже, над ушами, окруженной венцом седеющих волос. На лбу у него был шрам от раны, полученной, видимо, в молодые рыцарские годы. Проницательные глаза горделиво глядели из-под черных бровей. Одет он был в рясу, как и другие, но поверх нее — черный плащ, подбитый пурпуром, а на шее — золотая цепь. На конце цепи висел тоже золотой, украшенный драгоценными камнями крест — знак аббатского достоинства.

Приветствовал он княгиню любезно и даже униженно, ибо помнил, что муж ее происходит из того же рода мазовецких князей, из которого происходили короли Владислав и Казимир, а по женской линии и ныне царствующая королева, властительница одного из величайших государств в мире. Переступив порог ворот, он низко склонил голову, а затем, благословив Анну Дануту и весь двор маленькой золотой дароносицей, которую держал в пальцах правой руки, сказал:

— Добро пожаловать, милостивая госпожа, в убогие монастырские стены. Да святый Бенедикт Нурсийский, святый Мавр, святый Бонифаций и святый Бенедикт Анианский, а также Иоанн из Толомеи — покровители наши, во свете вечном живущие, — одарят тебя здоровьем, счастьем и да благословляют тебя семь раз на день во все дни жизни твоей.

— Разве что глухи они были бы, чтобы не внять словам столь великого аббата, — любезно ответила княгиня. — Тем более, что мы приехали сюда на мессу, во время которой и вверим себя их покровительству.

С этими словами она протянула ему руку, которую он, учтиво преклонив одно колено, поцеловал по-рыцарски, а затем они тотчас миновали ворота. Мессу, видимо, уже ждали: тотчас зазвонили колокола и колокольчики; трубачи у церковных дверей задули в звонкие трубы в честь княгини, другие ударили в огромные котлы, выкованные из красной меди и обтянутые кожей, издававшей гулкий грохот.

На княгиню, которая не родилась в христианской стране, каждая церковь все еще производила сильное впечатление. Тынецкая же производила тем большее, что по великолепию мало какая могла с ней сравниться. Мрак наполнял глубину храма, и только у главного алтаря дрожали разноцветные полосы света, смешанные с блеском свечей, озарявших позолоту и резьбу. Монах, облаченный в ризу, вышел с мессой, поклонился княгине и начал священнодействие. Тотчас поднялись благовонные и обильные дымы, которые, заслонив священника и алтарь, спокойными клубами пошли вверх, усиливая торжественность церкви. Анна Данута откинула голову назад и, разведя руки на уровне лица, начала жарко молиться. Но когда зазвучали органы — в ту пору еще редкие в костелах, — и принялись то потрясать весь неф великолепным громом, то наполнять его ангельскими голосами, то осыпать, словно соловьиной песнью, — глаза княгини поднялись кверху. На лице ее, рядом с благочестием и страхом, запечатлелось безграничное наслаждение. Глядящему на нее могло показаться, что это некая блаженная, которая в чудесном видении созерцает небо отверстым.

Так молилась рожденная в язычестве дочь Кейстута. В обыденной жизни она, как и все люди того времени, по-дружески и запросто поминала Имя Божье, но в доме Господа с детским страхом и смирением возводила очи к таинственной и необъятной силе.

Так же благочестиво, хотя и с меньшим страхом, молился весь двор. Збышко стоял на коленях перед скамьями среди мазуров — за скамьи вошли только придворные дамы вместе с княгиней — и вверял себя покровительству Божьему. Временами он поглядывал на Данусю, которая сидела с закрытыми глазками рядом с княгиней, и думал, что стать рыцарем такой девушки, конечно, стоило, но что он ей обещал — это дело нешуточное. Веревкой из конопли он уже подпоясался, взяв свою добытую куртку, но в этом таилась только половина обета. Вторую следовало исполнить, и она была куда труднее. Теперь, когда пиво и вино, выпитые в корчме, выветрились у него из головы, он немало тревожился, как же ее исполнить. Войны не было.

В приграничной неразберихе легко было, правда, наткнуться на какого-нибудь вооруженного немца и либо переломать ему кости, либо самому голову сложить. Так он и говорил Мацьку. «Только, — думал он, — не всякий крестоносец носит павлиний или страусиный султан на шлеме». Из гостей крестоносцев — разве что какие-нибудь графы, а из самих крестоносцев — разве что комтур, да и то не каждый. Если войны не будет, то годы могут пройти, прежде чем он добудет свои три султана. К тому же ему пришло в голову, что он, не будучи еще посвящен в рыцари, может вызывать на поединок лишь таких же не посвященных. Правда, он мог надеяться получить рыцарский пояс из рук короля во время турниров, объявленных на крестины, — он заслужил это давно. Но что потом? Поедет к Юранду из Спихова, будет помогать ему, перебьет сколько сможет кнехтов — и конец. Крестоносные кнехты — это не рыцари с павлиньими перьями на головах.

В этой тревоге и неуверенности, видя, что без особой милости Божьей ему мало что удастся, он начал молиться:

— Даруй, Иисусе, войну с крестоносцами, которые суть враги королевства сего и всех народов, на нашем языке Имя Твое святое исповедующих. И нам благослови, а их сокруши, ибо они охотнее князю адову, нежели Тебе служа, против нас злобу в сердце носят и более всего гневаются на то, что король наш с королевой, Литву окрестив, не дозволяют им мечом рубить христианских слуг Твоих. За тот гнев их накажи. А я, грешный Збышко, каюсь перед Тобой и от пяти ран Твоих помощи прошу, чтобы Ты мне трех знатных крестоносцев с павлиньими султанами на шлемах как можно скорее ниспослал и по милосердию Своему побить их до смерти дозволил. А это по такой причине, что я те султаны панне Данусе, Юрандовой дочери, а Твоей рабе, обещал и на мою рыцарскую честь поклялся. Что же еще при побитых найдется, с того я десятину верно церкви Твоей святой отдам, чтобы и Ты, сладкий Иисусе, прибыль и славу от меня получил и чтобы познал, что я Тебе от чистого сердца, не попусту обещал. А как это истина, так помоги мне, аминь!

Но по мере того как он молился, сердце его таяло от благочестия, и он прибавил новое обещание: после выкупа из залога Богданца отдаст он также на церковь весь воск, который пчелы за целый год в бортах сделают. Он надеялся, что дядя Мацько этому не воспротивится, а Господь Иисус будет особенно рад воску на свечи и, желая получить его поскорее, скорее и поможет ему. Эта мысль показалась ему столь справедливой, что радость наполнила его душу. Теперь он был почти уверен, что будет услышан и что война скоро начнется, а если и не начнется, он все равно своего добьется. Почувствовал он в руках и ногах такую силу, что в ту же минуту готов был один ударить на целую хоругвь. Подумал даже, что, прибавив обещаний Богу, можно бы и Данусе еще двух крестоносцев пообещать. Юношеская горячность толкала его к этому, но на сей раз благоразумие взяло верх, ибо он боялся чрезмерной просьбой не наскучить Божьему терпению.

Однако уверенность его еще возросла, когда после мессы и долгого отдыха, на который удалился весь двор, он услышал разговор, который аббат вел за завтраком с Анной Данутой. Тогдашние жены князей и королей, как из благочестия, так и вследствие щедрых даров, которые им не скупились подносить магистры Ордена, выказывали большую дружбу крестоносцам. Даже святая Ядвига, пока хватало ее жизни, удерживала занесенную над ним руку своего державного супруга. Одна лишь Анна Данута, испытав от них жестокие родовые обиды, ненавидела их всей душой. Потому, когда аббат спросил ее о Мазовии и ее делах, она начала горько жаловаться на Орден.

Комментарии