Tellura
← Вернуться к роману

II (2/2)

Глава 3 · 2157 слов · ~11 мин чтения

А Збышко ответил:

— Да поможет мне Бог и Святой Крест, как я этот обет в церкви перед ксендзом повторю.

— Достославно бороться с лютым врагом нашего племени, но жаль мне тебя, ибо ты молод и легко можешь погибнуть.

Тут подошёл Мацько з Богданьца, который до сих пор, как человек прежних времён, только плечами пожимал, но теперь счёл уместным молвить:

— Насчёт этого не тревожьтесь, милостивая госпожа. Смерть в битве каждому может приключиться, а влодыке — старому ли, молодому — даже почётна. Но не чужда этому парню война, хоть ему и лет не хватает, не раз уже случалось ему биться и верхом, и пешим, копьём и топором, длинным либо коротким мечом, с павезой или без. Нынешний это обычай, что рыцарь девице, которую рад видеть, обет даёт, но что Збышко своей три павлиньих хохолка пообещал, того я не попрекну. Трепал он уже кшижаков, пусть ещё потреплет, а от того трепанья пара голов треснет — ему только слава от того прибудет.

— Стало быть, вижу я, не с каким-нибудь молокососом дело имеем, — молвила княгиня.

А потом к Данусе:

— Садись-ка на моё место, как первая сегодня персона; только не смейся, не годится.

Дануся села на место госпожи. Хотела притом напустить на себя важность, но голубые глазки её смеялись на коленопреклонённого Збышка, и не могла она удержаться, чтобы от радости не перебирать ножками.

— Дай ему перчатки, — велела княгиня.

Дануся вытянула перчатки и подала Збышку, который принял их с великим почтением и, прижав к устам, молвил:

— Прикреплю их к шлему, а кто до них дотянется — горе ему!

После чего поцеловал руки Дануси, а после рук — ноги и встал. И тут оставила его прежняя серьёзность, а наполнила сердце великая радость, что отныне за взрослого мужа пред всем этим двором слыть будет, так что, потрясая Даниными перчатками, начал он вскрикивать то весело, то запальчиво:

— Являйтесь, псобратья с павлиньими хохолками, являйтесь!

Но в ту минуту вошёл в горницу тот самый монах, что уже был прежде, а с ним два других, постарше. Монастырские слуги несли за ними корзины из лозы, а в них кувшинчики с вином и разные наспех собранные лакомства. Те двое принялись приветствовать княгиню и снова укорять её, что не заехала в аббатство, а она объясняла им вторично, что, выспавшись днём вместе со всем двором, путешествует ночью ради прохлады, так что отдых ей не нужен и что, не желая будить ни достопочтенного аббата, ни почтенных монахов, предпочла остановиться, чтобы размять ноги, в корчме.

После многих любезных слов сошлись наконец на том, что после утрени и утренней мессы княгиня с двором примет завтрак и отдых в монастыре. Радушные монахи пригласили также вместе с мазурами краковских земян и Мацька з Богданьца, который и так намеревался отправиться в аббатство, чтобы добытое на войне добро либо полученное в дар от щедрого Витольда, а предназначенное на выкуп из заклада Богданьца, в монастыре сложить. Но молодой Збышко не слышал приглашения, ибо бросился к своим и дядиным возам, стоявшим под стражей слуг, чтобы одеться и в более пристойной одежде княгине и Данусе предстать. Взяв с воза укладки, велел нести их в людскую избу и там принялся переодеваться. Наскоро причесав волосы, убрал их в шёлковую сетку, перевязанную янтарными бусинами, а спереди имевшую настоящие жемчужины. Затем надел «яку» из белого шёлка, шитую золотыми грифонами, а снизу отделанную каймой; поверх опоясался поясом позолоченным, двойным, при котором висел небольшой корд в серебро и слоновую кость оправленный. Натянул затем Збышко прекраснейшие штаны, у которых одна штанина была в продольные полосы зелёные и красные, другая — в фиолетовые и жёлтые, а обе заканчивались сверху пёстрой шахматкой. Затем, обув пурпурные, с длинными носами башмаки, красивый и свежий, отправился в общую горницу.

И когда он стал в дверях, вид его сильное на всех произвёл впечатление. Княгиня, видя теперь, какой красивый рыцарь дал обет милой Данусе, возрадовалась ещё больше; Дануся же бросилась было к нему в первое мгновение, словно серна. Но то ли красота юноши, то ли возгласы удивления придворных удержали её, не дав добежать, так что, остановившись в шаге от него, она вдруг опустила глазки и, сплетя ладони, принялась крутить пальчиками, зардевшись и смутившись.

Но за нею приблизились другие: сама госпожа, придворные и придворные дамы, и певцы, и монахи — все хотели получше на него поглядеть. Панны мазовецкие глядели на него как в радугу, сожалея теперь каждая, что не её он избрал; старшие дивились дороговизне одеяния, так что вокруг образовался круг любопытных; Збышко же стоял в середине с хвастливой улыбкой на своём юном лице и слегка поворачивался на месте, чтобы лучше могли они его разглядеть.

— Кто это? — спросил один из монахов.

— Это рыцарь, племянник вот этого влодыки, — ответила княгиня, указывая на Мацька, — он только что Данусе обет дал.

А монахи не выказали и удивления, ибо такой обет ни к чему не обязывал.

Тем временем монастырские слуги повытаскивали из лозовых корзин вино и лакомства, а из людской избы служанки начали выносить мисы, полные дымящейся яичницы, окружённой колбасами, от которых разошёлся по всей горнице крепкий и аппетитный дух свиного сала. При виде этого пробудилась во всех охота к еде и двинулись к столам.

Однако никто не занимал места перед княгиней; она же, сев посередине, велела Збышку и Данусе сесть напротив себя.

После того как мисы были опорожнены, монастырские слуги принялись разливать вино сладкое и душистое — мужчинам обильно, госпожам понемногу, но рыцарство Збышково проявилось особенно, когда внесли полные горстки присланных из монастыря орехов. Были там и лесные, и редкие в те времена, ибо издалека привезённые, грецкие, на которые набросились пирующие с великой охотой, так что мгновение спустя во всей горнице слышен был только треск скорлупы, разгрызаемой зубами. Но напрасно бы кто подумал, что Збышко думал лишь о себе, ибо он предпочитал показывать и княгине, и Данусе свою рыцарскую силу и воздержанность, нежели жадностью на редкие лакомства унизить себя в их глазах. И вот, набирая поминутно полную горсть орехов, то лесных, то грецких, не клал их меж зубов, как делали другие, но сжимал свои железные пальцы, раздавливал их, а потом подавал Данусе выбранные из-под скорлупы ядра. Придумал он даже для неё и забаву, ибо, выбрав ядра, подносил к устам кулак и выдувал вдруг своим могучим духом скорлупу аж под потолок. Дануся смеялась так, что княгиня, опасаясь, как бы девушка не подавилась, должна была приказать ему, чтобы он эту забаву оставил; однако, видя радость девушки, спросила:

— А что, Дануська? Хорошо иметь своего рыцаря?

— Ой, хорошо! — ответила девушка.

Заблаговестили к утрене.

— Пойдём пешком, во славу Богу, — молвила княгиня.

И, взяв за руку Данусю, вышла первой из корчмы, а за нею высыпал весь двор.

Ночь уже побелела. На востоке неба виднелась легчайшая светлая полоса, зелёная вверху, розовая снизу, а под нею словно узкая золотая ленточка, которая расширялась на глазах. С западной стороны луна словно отступала перед этой светлостью. Наставал рассвет всё более розовый, более светлый. Мир пробуждался мокрый от обильной росы, радостный и отдохнувший.

— Бог дал погоду, но жара будет лютая, — говорили княжеские придворные.

— Не беда, — успокаивал их пан из Длуголяса. — Выспимся в аббатстве, а в Краков приедем к вечеру.

— Верно, опять на пир.

— Каждый день там теперь пиры, а после болезни королевы и после турниров наступят ещё большие.

— Поглядим, как покажет себя Данин рыцарь.

— Эх, дубовые какие-то хлопцы!..

— Может, к нашему двору пристанут, потому что о чём-то меж собой совещаются.

А они и впрямь совещались, ибо старший Мацько не слишком был рад тому, что произошло; идя в конце процессии и нарочно приостанавливаясь, чтобы свободнее поговорить, говорили:

— По правде, тебе это ни к чему. Я там как-нибудь к королю протолкаюсь, хоть бы с этим вот двором — и, может, чего-нибудь выпросим. Страсть как хотелось бы мне какого-нибудь замка альбо городка… Ну, поглядим. Богданец, само собой, из заклада выкупим, ибо что отцы держали, то и нам держать. Но откуда взять мужиков? Что аббат посадил, то и обратно возьмёт — а земля без мужиков ровно ничего не стоит. Так смекай, что я тебе скажу: ты хоть давай обет, хоть не давай, кому хочешь, а с паном из Мельштына ступай к князю Витольду на татар. Если поход объявят, тогда на рыцарские ристалища не жди, а ступай, ибо там может быть добыча. Князь Витольд, знаешь, каков щедрый — а тебя уже знает. Справишься — щедро наградит. А превыше всего — даст Бог, невольников можешь набрать без счёту. Татар, что муравьёв, на свете. В случае победы достанется и по копне на каждого.

Тут Мацько, который был жаден до земли и работной силы, начал мечтать:

— Ей-богу! Пригнать так пятьдесят мужиков и поселить на Богданьце! Вырубилось бы пущи лоскут. Возвысились бы мы оба. А ты знай, что нигде столько не наберёшь, сколько там можно набрать!

Но Збышко принялся головой крутить.

— Вот ещё! Конюхов нагоню, конским падалием питающихся, к пашне непривычных! Что с них в Богданьце?… А кроме того, я три немецких гребня пообещал! Где же я их найду меж татар?

— Дал обет, потому что глуп, но такие-то и обеты.

— А моя влодыцкая и рыцарская честь? Как же?

— А как было с Рынгой?

— Рынга князя отравила — и пустынник меня разрешил.

— Так тебя в Тыньце аббат разрешит. Лучше аббат, чем пустынник.

— А не хочу.

Мацько остановился и спросил с явным гневом:

— Ну, так как же будет?

— Поезжайте сами к Витольду, а я не поеду.

— Ты, кнехт! А кто королю поклонится?… И не жаль тебе моих костей?

— На ваши кости дерево свалится — ещё их не переломит. А хоть бы мне и было вас жаль, не хочу к Витольду.

— Что же ты будешь делать? Сокольничим или певцом при мазовецком дворе останешься?

— Или сокольничий — что плохого? Коль уж ворчать изволите, чем меня слушать, так ворчите.

— Куда поедешь? Ни во что тебе Богданец? Когтями будешь в нём пахать? Без мужиков?

— Неправда! Ловко вы придумали с татарами. Увидали, что говорили русины, будто татар столько найдёшь, сколько их побитых на поле лежит, а невольника никто не изловит, потому татарина в степи не догонишь. На чём я его буду гнать? На тех тяжёлых жеребцах, что мы у немцев взяли? Видите ли! А что за добычу возьму? Паршивые тулупы и ничего более. Вот так богачом в Богданец приеду! Вот так меня комесом назовут!

Мацько умолк, ибо в словах Збышковых было много правды, и лишь через минуту сказал:

— Но князь Витольд тебя бы наградил.

— Э, знаете: одному даст он слишком много, другому ничего.

— Так говори, куда поедешь?

— К Юранду из Спихова.

Мацько перекрутил со злости пояс на кожаном кафтане и сказал:

— Чтоб ты ослеп!

— Послушайте, — ответил спокойно Збышко. — Говорил я с Миколаем из Длуголяса, и тот толкует, что Юранд мести на кшижаках за жену ищет. Пойду, помогу ему. Во-первых, сами вы сказали, что не диво мне уже с немцами биться, ибо и их, и способы на них знаем. Во-вторых, скорее я там у границы те павлиньи хохолки добуду, а в-третьих, знаете вы, что павлиний гребень не какой-нибудь кнехт на башке носит, так что если Пан Иисус приумножит гребней, то приумножит и добычи. В конце: тамошний невольник — не татарин. Такого в бору поселить — не грех.

— Что ты, хлопец, ума лишился? Ведь нет сейчас войны, и Бог весть, когда будет!

— Ой-ой! Заключили медведи мир с бортниками и бортей не портят, ни мёду не едят! Ха-ха! Али не в диковинку вам, что хоть большие войска не воюют и хоть король с магистром под пергаментом печати положат, на границе всегда мут великий? Угонят ли скотину, табуны — так из-за одной коровьей головы по нескольку деревень жгут и замки осаждают. А похищение парней и девок? а купцов на дорогах? вспомните прежние времена, о которых сами мне рассказывали. Плохо ли было тому Наленчу, который сорок рыцарей, едущих к кшижакам, схватил, в подземелье посадил и до тех пор не выпускал, пока полного воза гривен магистр ему не прислал? Юранд из Спихова тоже ничего иного не делает, и у границы всегда готова работа.

Некоторое время шли молча; тем временем совсем рассвело, и яркие лучи солнца осветили скалы, на которых было выстроено аббатство.

— Бог повсюду может посчастливить, — сказал наконец уже более мирным голосом Мацько. — Проси, чтобы благословил.

— Верно, всё Его милость!

— И думай о Богданьце, ибо в том меня не убедишь, что ты ради Богданьца, а не ради этой утиной погремушки к Юранду из Спихова хочешь ехать.

— Не говорите так, а то рассержусь. Рад её видеть и не отпираюсь. Встречали ли краше?

— Что мне её красота! Лучше возьми её, когда подрастёт, коль она дочь могущественного комеса.

А у Збышка прояснилось лицо молодой, доброй улыбкой.

— Может и так статься. Ни другой госпожи, ни другой жены! Как у вас кости заскрипят, будете ещё внуков по мне и по ней нянчить.

На это улыбнулся в свою очередь Мацько и ответил совсем уже умиротворённо:

— Грады! Грады!… Пусть их будет как града. На старость — радость, а после смерти — спасение. Это нам, Иисусе, дай.

Текст является общественным достоянием (общественное достояние). Подробности лицензии на странице автора: Хенрик Сенкевич.

Комментарии