II.
И тут в дверях появилась княгиня — женщина средних лет с улыбающимся лицом, одетая в красный плащ и зелёное облегающее платье с позолоченным поясом на бёдрах, который шёл вдоль паха и застёгивался низко большой пряжкой. За госпожой шли придворные девушки, некоторые постарше, другие ещё не взрослые, в розовых и лиловых веночках на головах, по большей части с лютнями в руках. Были и те, что несли целые охапки свежих цветов, видимо, собранных по дороге. Горница наполнилась народом — следом за девушками появилось несколько придворных и маленьких пажей. Все вошли бодро, с весёлыми лицами, громко разговаривая или напевая, словно упоённые погожей ночью и ярким светом луны. Среди придворных было два рыба̀лта: один с лютней, другой с гуслями у пояса. Одна из девушек, совсем юная, лет двенадцати, тоже несла за княгиней маленькую лютню, обитую медными гвоздиками.
— Да будет прославлен Иисус Христос! — произнесла княгиня, останавливаясь посреди светлицы.
— Во веки веков. Аминь! — ответили присутствующие, низко кланяясь.
— А где хозяин?
Немец, услышав обращение, выступил вперёд и опустился на колено, по немецкому обычаю.
— Мы остановимся здесь отдохнуть и подкрепиться, — сказала госпожа. — Живо распорядись, мы голодны.
Мещане уже ушли; тогда двое местных шляхтичей, а вместе с ними Мацько з Богданьца и молодой Збышко, снова поклонились и намеревались покинуть светлицу, чтобы не мешать двору.
Но княгиня остановила их.
— Вы шляхтичи — не помешаете! Познакомьтесь с придворными. Откуда Бог ведёт?
Они стали называть свои имена, гербы, прозвища и сёла, из которых происходили. И тут госпожа, услышав от владыки Мацька, откуда он возвращается, хлопнула в ладоши и сказала:
— Вот и кстати! Расскажите нам о Вильно, о моём брате и сестре. Приедет ли сюда князь Витовт на крестины?
— Хотел бы, но не знает, сможет ли; поэтому он заранее прислал королеве в дар серебряную колыбель через священников и бояр. С этой колыбелью и мы с племянником приехали, охраняя её в пути.
— Так колыбель здесь? Я хотела бы её увидеть. Вся серебряная?
— Вся серебряная, но её здесь нет. Повезли в Краков.
— А вы что в Тынце делаете?
— Мы завернули к монастырскому прокуратору, нашему родственнику, чтобы отдать под опеку почтенных монахов то, что нам принесла война и что подарил князь.
— Значит, Бог наградил. Достойные трофеи. Но скажите, почему брат не уверен, приедет ли?
— Потому что готовит поход на татар.
— Знаю я это; только меня тревожит, что королева не предсказывала счастливого конца этой экспедиции, а что она предсказывает, то всегда сбывается.
Мацько улыбнулся.
— Эх, святая наша госпожа, нельзя перечить, но с князем Витовтом пойдёт много нашего рыцарства, добрых молодцев, против которых никому не сладить.
— А вы не пойдёте?
— Меня послали с колыбелью вместе с другими, и я пять лет не снимал с себя доспехов, — ответил Мацько, показывая на вмятины, выдавленные на лосиной куртке от панциря, — но как только отдохну, пойду; а если сам не пойду, то вот этого племянника Збышка отдам пану Збытку из Мельштына, под чьим предводительством все наши рыцари пойдут.
Княгиня Данута взглянула на статную фигуру Збышка, но дальнейший разговор прервало прибытие монаха из монастыря. Поприветствовав княгиню, он начал смиренно укорять её, что она не прислала гонца известить о своём прибытии и не остановилась в монастыре, а в обычной гостинице, недостойной её величия. В монастыре ведь немало домов и зданий, где даже простой человек найдёт гостеприимство, а тем более её величество, особенно супруга князя, от чьих предков и родственников аббатство столько благодеяний видело.
Но княгиня весело ответила:
— Мы только зашли ноги размять, а к утру нужно в Краков. Мы выспались днём и едем ночью, ради прохлады, а так как уже петухи пели, я не хотела будить благочестивых монахов, особенно с такой компанией, которая больше думает о пении и плясках, чем об отдыхе.
Когда же монах всё настаивал, она добавила:
— Нет, мы уже останемся здесь. Время хорошо пройдёт за слушанием светских песен, а к утрене в костёл придём, чтобы начать день с Богом.
— Будет месса во здравие милостивого князя и милостивой княгини, — сказал монах.
— Князь, мой супруг, прибудет только через четыре или пять дней.
— Господь Бог может и издалека даровать счастье, а пока позвольте нам, бедным, принести хотя бы вина из монастыря.
— Мы с радостью отблагодарим, — ответила княгиня.
Когда монах вышел, она стала звать:
— Эй, Дануся! Дануся! Влезай-ка на скамью и услади нам сердце той же песней, что пела в Заторе.
Услышав это, придворные быстро поставили посреди горницы скамью. Рыбалты сели по краям, а между ними встала та юница, что несла за княгиней лютню, обитую медными гвоздиками. На голове у неё был веночек, волосы распущены по плечам, платье голубое и красные башмачки с длинными носами. Стоя на скамье, она казалась маленьким ребёнком, но при этом прелестным.
— Давай, Дануся! Давай! — закричали придворные девушки.
Она взяла перед собой лютню, подняла голову вверх, как птица, собирающаяся петь, и, прикрыв глазки, запела серебряным голоском:
«Если б я имела Крылышки, как гусочка, Улетела бы я За Яськом в Шлёнск!»
Рыбалты тотчас подхватили: один на гуслях, другой на большой лютне. Княгиня, которая больше всего любила светские песни, начала покачивать головой в такт, а девочка пела дальше тоненьким, детским и свежим голоском, словно пение птиц летом, весною:
«Села бы я На силезском заборе: Присмотрись, Ясюлька, К бедной сироте».
И снова подхватили рыбалты. Молодой Збышко з Богданьца, с детства привыкший к войне и её жестоким зрелищам и никогда в жизни не видавший ничего подобного, толкнул в плечо стоящего рядом мазура и спросил:
— Кто это?
— Это девочка из свиты княгини. У нас немало рыба̀лтов, которые веселят двор, но она — самый милый рыба̀лтик, и княгиня ничьих песен так жадно не слушает.
— Не удивительно. Я думал, что это вовсе ангел, и не могу наглядеться. Как её зовут?
— А вы не слышали? Дануся. А её отец — Юранд из Спихова, пан могущественный и отважный, из передовых хоругвей.
— Эх! Таких человеческие глаза не видывали.
— Её все любят и за пение, и за красоту.
— А кто её рыцарь?
— Да ведь это ещё ребёнок.
Дальнейший разговор снова прервало пение Дануси. Збышко смотрел на неё сбоку: на светлые волосы, на поднятую голову, на прищуренные глазки и на всю фигуру, освещённую одновременно светом восковых свечей и лунными лучами, вливавшимися в открытые окна, — и поражался всё больше. Ему казалось, что он уже видел её когда-то, но не помнил: во сне ли, или где-то в Кракове на церковном витраже.
И снова, толкнув придворного, спросил приглушённым голосом:
— Она из вашего двора?
— Её мать приехала из Литвы с княгиней Анной Данутой, которая выдала её за графа Юранда из Спихова. Она была красива и знатного рода, милее всех других девушек для княгини и сама любящая княгиню. Поэтому и дочери дала то же имя — Анна Данута. Но пять лет назад, когда у Злоторыи немцы напали на наш двор, она умерла от страха. Тогда княгиня взяла девочку и с тех пор её воспитывает. Отец тоже часто приезжает ко двору и рад видеть, что его дитя растёт здоровым в княжеской любви. Но всякий раз, когда взглянет на неё, заливается слезами, вспоминая покойницу, а потом возвращается искать мести на немцах за свою жестокую обиду. Он любил свою жену так, как никто до сих пор во всём Мазовше не любил — и уже много немцев за неё поубивал.
У Збышка в одну минуту засверкали глаза и жилы вздулись на лбу.
— Так её мать убили немцы? — спросил он.
— Убили и не убили. Сама умерла от страха. Пять лет назад был мир, никто о войне не думал, и каждый ходил безопасно. Князь поехал строить одну башню в Злоторые, без войска, только с двором, как обычно в мирное время. Между тем напали вероломные крестоносцы, без объявления войны, без всякой причины… Самого князя, не помня ни страха Божьего, ни того, что от его предков все благодеяния на них изливались, привязали к коню и похитили, людей побили. Долго князь сидел у них в плену, и только когда король Владислав пригрозил им войной, они со страху отпустили его. Но при том нападении умерла мать Дануси: сердце её задавило, подступив к горлу.
— А вы, пан, были при этом? Как вас зовут, я забыл?
— Я зовусь Миколай из Длуголаса, а прозвище мне Обух. При нападении я был. Видел, как мать Дануси один немец с павлиньими перьями на шлеме хотел привязать к седлу и как она у него на глазах побелела на верёвке. Меня самого алебардой рубанули — оттого шрам ношу.
Сказав это, он показал глубокий шрам на черепе, тянущийся из-под волос до самых бровей.
Наступило мгновение молчания. Збышко снова начал смотреть на Данусю. Потом спросил:
— И вы сказали, пан, что у неё нет рыцаря?
Но не дождался ответа, потому что в этот момент пение прекратилось. Один из рыба̀лтов, толстый и тяжёлый человек, вдруг поднялся, отчего скамья перекосилась на одну сторону. Дануся пошатнулась и развела ручки, но прежде чем она успела упасть или спрыгнуть, Збышко бросился, как рысь, и подхватил её на руки.
Княгиня, которая в первый миг вскрикнула от страха, тотчас весело рассмеялась и стала кричать:
— Вот рыцарь Данусин! Явись-ка, рыцарь, и отдай нам нашу милую певицу!
— Молодец, славно ты её поймал! — раздались голоса среди придворных.
Збышко пошёл к княгине, прижимая к груди Данусю, которая, обняв его одной рукой за шею, другой поднимала вверх лютню, боясь, как бы она не помялась. Лицо у неё было смеющееся и радостное, хотя немного испуганное.
Между тем юноша, подойдя к княгине, поставил перед ней Данусю, сам опустился на колени и, подняв голову, сказал с удивительной для его возраста смелостью:
— Да будет по вашим словам, милостивая госпожа! Пора этой прелестной панне иметь своего рыцаря, и пора мне иметь свою даму, красоту и добродетель которой я буду прославлять; а посему, с вашего позволения, именно этой я хочу дать обет и до смерти оставаться ей верным в любой невзгоде.
По лицу княгини скользнуло удивление, но не из-за слов Збышка, а потому что всё произошло так внезапно. Обычай рыцарского обета не был, правда, польским, однако Мазовше, лежа на немецком рубеже и часто видя рыцарей даже из дальних стран, знало его лучше, чем другие области, и довольно часто подражало. Княгиня слышала о нём ещё раньше, при дворе своего великого отца, где все западные обычаи считались законом и образцом для более благородных воинов; по этим причинам она не нашла в желании Збышка ничего, что могло бы оскорбить её или Данусю. Напротив, она обрадовалась, что милая сердцу придворная девица начинает привлекать к себе рыцарские сердца и взоры.
Итак, с весёлым лицом она обратилась к девушке:
— Дануська, Дануська! Хочешь ли иметь своего рыцаря?
А светловолосая Дануся подпрыгнула три раза вверх в своих красных башмачках, а затем, обхватив княгиню за шею, начала кричать с такой радостью, будто ей обещали какую-то забаву, в которую разрешается играть только старшим:
— Хочу, хочу, хочу!
У княгини от смеха даже слёзы выступили на глаза, и вместе с ней смеялся весь двор. Наконец, однако, госпожа, освободившись из рук Дануси, сказала Збышку:
— Ах! Давай обет! Давай! Что же ты ей поклянёшься?
Но Збышко, который среди смеха сохранил непоколебимую серьёзность, ответил так же серьёзно, не вставая с колен:
— Даю ей обет, что, прибыв в Краков, я повешу павез на постоялом дворе, а на нём — карту, которую учёный клирик красиво напишет: что панна Данута Юрандувна самая красивая и самая добродетельная среди всех девиц, какие есть во всех королевствах. А кто воспротивится этому, с тем я буду биться до тех пор, пока сам не погибну или он не погибнет, разве что предпочтёт пойти в плен.
— Хорошо! Видно, рыцарский обычай знаешь. А что ещё?
— А затем, узнав от пана Миколая из Длуголаса, что мать панны Юрандувны из-за немца с павлиньим гребнем на шлеме испустила последний вздох, я обещаю препоясать голые бока конопляной верёвкой и, пусть она хоть в тело въестся до костей, не сниму её до тех пор, пока, прежде победив трёх рыцарей, не сорву с немецких шлемов три таких же пучка перьев и не положу их к ногам моей госпожи.
Тут княгиня посерьёзнела и спросила:
— Не ради ли смеха ты даёшь обет?