I.
В Тынце, в корчме под вывеской «Лютый Тур», что принадлежала аббатству, сидело несколько человек, слушая рассказ бывалого воина. Тот, прибыв из дальних краёв, повествовал им о приключениях, какие довелось ему испытать на войне и в странствиях.
Человек был бородатый, в расцвете лет, плечистый, почти огромный, но исхудалый. Волосы носил стянутые в петлю, то есть сетку, унизанную бусинами; на нём был кожаный кафтан со следами, оставленными панцирем, поверх — пояс, сплошь из медных пряжек; за поясом — нож в роговых ножнах, а сбоку — короткий дорожный корд.
Тут же, рядом с ним, за столом сидел юноша с длинными волосами и весёлым взглядом, видимо, его товарищ или, может быть, оруженосец, ибо одет он был тоже по-дорожному, в такой же кожаный кафтан, потёртый от доспехов.
Остальное общество составляли двое земян из окрестностей Кракова и трое горожан в красных складчатых шапках, чьи тонкие концы свисали у них сбоку до самых локтей.
Хозяин, немец, в капюшоне песочного цвета, с воротником, вырезанным зубцами, лил им из жбана сытное пиво в глиняные кружки и с любопытством прислушивался к военным приключениям.
Ещё внимательнее, однако, слушали горожане. В те времена неприязнь, что во дни короля Владислава Локетка разделяла город и рыцарское земянство, то есть шляхту, уже значительно угасла, и горожане держали головы выше, чем в веках позднейших. Потому-то нередко случалось видеть в корчмах купцов, пьющих на равной ноге со шляхтой. Их даже охотно принимали, ибо у них легче было разжиться наличными деньгами, и платили они обычно за гербовых.
Так сидели горожане и разговаривали, время от времени подмигивая хозяину, чтобы наполнял кружки.
— Стало быть, благородный рыцарь, изъездили вы изрядно света, — сказал один из купцов.
— Немногие из тех, кто сейчас со всех сторон стягивается в Краков, видели столько, — ответил прибывший рыцарь.
— А немало их соберётся, — говорил горожанин, — ибо то великое торжество и великое счастье для королевства! Сказывают также, что король велел всю опочивальню королевы застлать золотой парчой, шитой жемчугом, и такой же балдахин над нею устроить. Будут забавы и ристалища, каких свет доселе не видывал.
— Кум Гамерот, не перебивайте рыцаря, — ответил второй купец.
— Не перебиваю я, кум Эйретретер, только думаю, что и он рад будет знать, о чём толкуют, ибо наверняка сам в Краков едет. В город нам сегодня всё равно не вернуться, а ночью гад, что в щепках родится, спать не даёт, так что времени у нас вдоволь.
— А вы на одно слово отвечаете двадцатью. Стареете, кум Гамерот?
— Да я ещё мокрую штуку сукна под одной подмышкой унесу.
— Подумаешь! Такого, что светит, как решето.
Однако дальнейшую перепалку прервал дорожный воин, который сказал:
— Конечно, в Кракове я останусь, ибо слышал о ристалищах и рад в ристалище силу свою попробовать. А также и этот племянник, хоть молод и безбород, не один уже панцирь видал на земле.
Гости взглянули на юношу, который весело улыбнулся и, заложив руками длинные волосы за уши, поднёс к губам кружку с пивом.
Старый же рыцарь сказал:
— В конце концов, даже если б мы захотели вернуться, нам некуда.
— Как так? — спросил один из шляхтичей. — Откуда вы родом и как вас величают?
— Я зовусь Мацько из Богданца, а этот вот парень, сын моего родного брата, прозывается Збышко. Герба мы Тупая Подкова, а клич — Грады.
— Где же находится ваш Богданец?
— Эх, спросите лучше, пан брат, где он был, ибо его уже нет. Гей! Ещё во времена войны Гжималитов с Наленчами сожгли нам дотла наш Богданец, а что было — забрали, челядь же разбежалась. Осталась голая земля, ибо и крестьяне, что были по соседству, ушли дальше в пущу. Отстроились мы с братом, отцом этого вот парня, но на следующий год вода у нас всё смыла. Потом брат умер, а как умер, остался я один с сиротой. Думал я тогда: не усижу! А говорили как раз о войне, о том, что Ясько из Олесницы, которого король Владислав после Миколая из Москоржова в Вильно послал, ищет ревностно в Польше рыцарей.
— Зная я, стало быть, достойного аббата Янка из Тульчи, оставил ему землю, а на деньги купил доспехи, коней, снарядился, как обычно в военный поход, мальчишку, которому было двенадцать лет, посадил на конька и гей! — к Яську из Олесницы.
— С парнишкой?
— Он и тогда ещё даже парнишком не был, но был крепок с малолетства. Бывало, в двенадцать лет упрёт самострел (самострел — это старинное устройство для метания камней) о землю, прижмёт животом и так воротом крутанёт, что и ни один из англичан, которых мы под Вильно видали, лучше не натянет.
— Такой сильный был?
— Шлем за мной носил, а как минуло ему тринадцать зим, то и щит.
— Что ж, войны вам не занимать.
— Князь Витовт находился у крестоносцев и каждый год делал походы на Литву, под Вильно. Шли с ними разные народы: немцы, французы, англичане — лучшие стрелки из луков, чехи, швейцарцы и бургундцы. Леса прорубали, замки по дороге ставили и в конце концов жестоко Литву огнём и мечом погубили, так что весь народ, который ту землю населяет, хотел уже её покинуть и искать другой, хоть на краю света, хоть среди детей Велиала, лишь бы от немцев подальше.
— Слышно было и здесь, что все литвины хотели уйти с детьми и жёнами прочь, но мы тому не верили.
— А я на это глядел. Гей! Если бы не Миколай из Москоржова, если бы не Ясько из Олесницы, а не хвалясь, если бы и не мы, не было бы Вильно.
— Знаем. Замка вы не отдали.
— А не отдали. Посему прилежно внемлите тому, что скажу, ибо я человек служилый и войны сведущ. Старики ещё говаривали: «лютая Литва» — и правда! Хорошо они бьются, но с рыцарством не им в поле мериться. Когда кони у немцев в болотах увязнут или когда лес густой — то другое дело.
— Немцы — добрые рыцари! — воскликнули горожане.
— Стеной они, мужик к мужику, в железных доспехах стоят, так укрыты, что едва у пса сына глаза сквозь решётку видно. И лавой идут. Ударит, бывало, литва и рассыплется, как песок, а не рассыплется — так её мостом уложат и растопчут. Не одни лишь немцы среди них, ибо сколько есть народов на свете — все у крестоносцев служат. А храбрые! Не раз наклонится рыцарь, копьё вперёд вытянет и один, ещё до битвы, во всё войско бьёт, как ястреб в стаю.
— Христе! — воскликнул Гамерот. — Которые же из них лучшие?
— Как для чего. Что до самострела — лучший англичанин, который панцирь насквозь стрелой пронижет, а голубя на сто шагов уцелит. Чехи жестоко топорами секут. Что до двуручного меча — нету лучше немца. Швейцарец рад железным цепом шлемы крушить, но самые великие рыцари — те, что из французской земли родом. Такой будет биться с коня и пешим, а сверх того будет тебе жестоко храбрые слова говорить, которых, однако, не поймёшь, ибо это речь такая, словно оловянными мисками трясёшь, хотя народ он благочестивый. Попрекали нам через немцев, что мы язычников и сарацинов против креста защищаем, и обязались доказать это рыцарским поединком. Назначен такой суд между четырьмя и четырьмя нашими рыцарями, а срок назначен при дворе Вацлава, короля римского и чешского.
Тут ещё большее любопытство охватило земян и купцов, так что вытянули они шеи над кружками в сторону Мацька из Богданца и ну спрашивать:
— А из наших кто? Сказывайте живо!
Мацько же поднёс кружку к губам, отпил и ответил:
— Э, не бойтесь за них. Есть Ян из Влощовы, каштелян добжинский, есть Миколай из Вашмунтова, есть Ясько из Здакова и Ярош из Чехова — всё рыцари отменные и мужи здоровые. Пойдут ли на копьях, на мечах или на топорах — не в новинку им! Будет на что человеческим очам глядеть и ушам чего слушать — ибо, как сказал я, французу горло ногой прижмёшь, а он тебе ещё рыцарские слова говорит. Так мне помоги Бог и святой Крест, как они переговорят, а наши побьют.
— Будет слава, лишь бы Бог благословил, — сказал один из шляхты.
— И святой Станислав, — добавил другой.
После чего, обернувшись к Мацьку, начал расспрашивать дальше.
— Ну! Рассказывайте! Хвалили вы немцев и других рыцарей, что храбры и что легко ломали Литву. А с вами — не тяжелее ли им было? Столь же охотно ли на вас шли? Как Бог даровал? Хвалите наших!
Однако Мацько из Богданца не был, видимо, хвастуном, ибо ответил скромно:
— Которые недавно из далёких стран пришли, те охотно на нас нападали, но попробовав раз-другой, уже не с таким рвением. Ибо народ наш закалённый, и эту закалённость часто нам ставили в упрёк: «Презираете смерть, но сарацинов помогаете, через что будете прокляты». А в нас упорство ещё росло, ибо неправда это! Оба королевства — Литву крестили, и каждый там Христа Господа исповедует, хоть не каждый умеет, ибо народ ещё не сведущ и оттого идолам кланяется. Немало и таких, что говорят себе: «Велел князь креститься — вот и крестился, велел Христу честь бить — бью, но зачем мне старых языческих чертей крохами творога жалеть, или им печёной репы не бросить, или пены от пива не отлить? Не сделаю того — так кони падут, или коровы испортятся, или молоко у них кровью пойдёт, или в жатве помешка будет». И многие так и делают, через что в подозрение себя вводят. Но они это делают от неведения. Нужна там наука святой веры, а не уничтожение огнём и мечом.
— Диво, так диво! — воскликнул один из шляхтичей.
— Насмотрелся я великих дивов немало и можно сказать: народ этот добрый, но всё у них особенное. Косматы они, и едва ли какой князь волосы завивает; печёной репой живут, превыше всякой еды её предпочитая, ибо говорят, что мужество от неё растёт. В нумах своих, то есть хатах, вместе со скотиной и змеями живут. За ничто замужних женщин почитают, но девиц весьма уважают и великую власть им приписывают.
— А красивые там женщины? — спросил кум Эйретретер.
— Об этом спросите Збышка, — ответил Мацько из Богданца.
Збышко рассмеялся, так что лавка под ним заходила.
— Бывают дивные! — сказал он. — Разве Рынгалла не была дивна?
— Что же это за Рынгалла?
— Как так? Не слыхали о Рынгалле? — спросил Мацько.
— Не слыхали ни слова.
— Так ведь это сестра князя Витовта, жена Генриха, князя мазовецкого.
— Какого князя Генриха? Был один князь мазовецкий електом плоцким, но умер.
— Он самый и был. Должны были прийти к нему из Рима диспенсы, но смерть дала ему прежде диспенс, ибо, нарушив обеты, видимо, не слишком своим поступком Бога утешил. Был я послан с грамотой от Яська из Олесницы к князю Витовту, когда от короля приехал в Ритерсвердер князь Генрих, елект плоцкий. Уже тогда война надоела Витовту именно потому, что Вильно он не мог взять, а королю нашему надоели родные братья и их распутство. Видя же король в Витовте большую, нежели у своих родных, сноровку и больший разум, послал к нему, чтобы тот крестоносцев покинул и к послушанию склонился, за что ему правление Литвой должно было быть отдано. А Витовт, жадный всегда до перемены, любезно посольство выслушал. Были и пиры, и ристалища. Князь Генрих, елект плоцкий, хоть иные епископы того не хвалят, в ристалище свою силу показывал. А дюжи все из рода мазовецкие князья — как известно, что даже женщины и девушки из этого рода легко подковы ломают. Однажды сбил князь с сёдел трёх рыцарей, в другой раз пятерых — а из наших меня свалил, и под Збышком конь при натиске на зад осел. Награды же брал все из рук дивной Рынгаллы, перед которой в полном вооружении коленопреклонялся. И влюбились они друг в друга, хоть брат Витовт её удерживал. Великое было оскорбление Господа, ибо князь Генрих в брак вступил, а нарушил обеты прежние. Витовт не хотел перечить, чтобы посла королевского не отвратить.
— Ба! — прервал вдруг Збышко. — Правда есть! Но потом люди говорили, что княгиня Рынгалла, смекнув, что не пристало ей быть за електом, отравила мужа.
— Ну! Ну! — ответил Мацько. — А дивная Рынгалла — вдова и может тебя на службу призвать.
— Понапрасну бы звала, ибо я себе другую госпожу изберу, которой до смерти буду служить, а потом и жену найду.
— Сперва найди рыцарский пояс.
— Подумаешь! Разве не будет ристалищ после болезни королевы? А до того или после, король не одного посвятит. Встану я против каждого. Князь не свалил бы меня также, если бы конь у меня на зад не сел.
— Будут здесь и получше тебя.
На это земяне из-под Кракова принялись кричать:
— Боже милостивый! Да здесь перед королевой выступят не такие, как ты, а рыцари в мире самые знаменитые. Будет состязаться Завиша из Гарбова, и Фарурей, и Добко Злодей из Бискупиц, и такой Ясько Нашан, и Абданк с Гуры, и Анджей из Брохоциц, и Кристин из Острова, и Якуб из Кобылян. Где тебе с ними мериться, с которыми ни здесь, ни при дворе чешском, ни при венгерском никто мериться не может! Что ты говоришь: ты лучше их?
Миг спустя спросили:
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцатый, — ответил Збышко.
— Так тебя каждый меж пальцев сомнёт.
— Увидим.
Но Мацько сказал:
— Слышал я, что король щедро награждает рыцарей, которые с литовской войны возвращаются. Скажите, вы, которые отсюда родом: правда ли это?
— Ей-богу, правда! — ответил один из шляхтичей. — Известна по свету щедрость королевская, только вот теперь пробиться к нему будет не легко, ибо в Кракове так и кишит от гостей, которые на крестины при королевском дворе съезжаются, желая через то нашему государю честь или дань отдать. Должен быть король венгерский, будет, как говорят, и император римский, и разных князей, а графов и рыцарей как маку, ибо каждый надеется, что с пустыми руками не уйдёт. Вот в такой тесноте нелегко будет доступа добиться, но стоит только доступ найти и припасть к стопам пана — так уж заслуженного щедро определит.
— Так я и припаду, ибо выслужился, а если война будет — то ещё пойду. Взялось там кое-что добычей, а кое-что от князя Витовта в награду, и нужды нет, а на старости, когда сила из костей уйдёт, рад бы человек имел тихий угол.
— Благосклонно король принимал тех, кто из Литвы под Яськом из Олесницы вернулся — и все они теперь жирно едят.
— Видите! А я и тогда ещё не вернулся — и далее воевал. Ибо нужно вам знать, что это согласие между королём и князем Витовтом на немцах сказалось. Князь хитро заложников пособрал, а потом гай-да на немцев! Замки порушил, пожег, рыцарей побил, много народу положил. Захотели немцы мстить, вместе со Свидригайлой, который к ним убежал. Была снова великая выправа. Сам магистр Конрад пошёл на неё с многим людом. Вильно осадили, пробовали с огромных башен замки крушить, пробовали изменой их взять — ничего не добились! А на возвратном пути столько их легло, что и половина не вышла. Выходили мы в поле ещё против Ульриха из Юнгнингена, брата магистрова, который есть войтом замбийским. Но войт князя устрашился и с плачем бежал, после этого бегства и наступил покой, и город заново отстраивается. Один благочестивый монах предрекал, что с той поры, покуда мир стоит, Вильно вооружённого крестоносца под стенами не увидит. Но если так будет, то чьи же то руки сотворили?
Сказав это, Мацько из Богданца вытянул перед собою ладони — широкие и чрезвычайно мощные — другие же начали кивать головами и подтверждать:
— Так, так, правда в том, что он говорит! Так!
Но дальнейший разговор прервал гам, доносящийся через окна, из которых слюдяные пластины были вынуты, ибо ночь выдалась тёплая и ясная. Издали слышался звон, человеческие голоса, фырканье коней и пение. Удивились присутствующие, ибо час был поздний и месяц высоко взошёл на небо. Хозяин-немец выбежал на подворье корчмы, но прежде чем гости успели допить последние кружки, вернулся, крича:
— Какой-то двор валит!
Мгновение спустя в дверях появился служка в голубом кафтане и красной складчатой шапке на голове. Стал, окинул взглядом присутствующих и, увидев хозяина, сказал:
— Вытереть там столы и свет зажечь; княгиня Анна Данута на отдых здесь остановится.
Сказав это, повернулся. В корчме началось движение; хозяин принялся кричать на челядь, а гости переглядывались с изумлением друг на друга.
— Княгиня Анна Данута, — говорил один из горожан, — это ж дочь Кейстута, жена Януша мазовецкого. Она уже две недели в Кракове, да выезжала в Затор, к князю Вацлаву в гости, а теперь, верно, возвращается.
— Кум Гамерот, — сказал второй горожанин, — пойдём-ка на сено в сарай; слишком высокая это для нас компания.
— Что ночью едут, тому я не дивлюсь, — проговорил Мацько, — ибо днём жара, но почему, имея под боком монастырь, к корчме заезжают?
Тут он обернулся к Збышку:
— Родная сестра дивной Рынгаллы — понимаешь?
А Збышко ответил:
— И мазовецких паненок немало должно быть с ней. Гей!
Текст является общественным достоянием. Подробнее о лицензии на сайте автора: Генрик Сенкевич.