Tellura
← Вернуться к роману

II

Глава 48 · 2555 слов · ~13 мин чтения

II.

Услышав горестную весть, Збышко, даже не спросив позволения у князя, бросился в конюшню и велел седлать коней. Чех Хлава, который как благородный оруженосец находился с ним в зале, едва успел вернуться в горницу и принести теплую лисью шубу. Однако он не пытался удерживать молодого господина, ибо, обладая от природы здравым рассудком, знал, что удерживать бесполезно, а проволочка может оказаться гибельной. Сев на второго коня, он захватил у ворот от привратника несколько факелов, и вскоре они тронулись вместе с людьми князя, которых расторопно снарядил старый каштелян. За воротами их охватила непроглядная тьма, но ветер, казалось, стих. Они, быть может, тотчас за городом сбились бы с пути, если бы не тот человек, который первым сообщил о несчастье и который теперь вел их тем быстрее и вернее, что при нем была собака, уже знакомая с дорогой. На открытом поле ветер снова принялся хлестать их по лицам, главным же образом оттого, что они скакали вскачь. Тракт был засыпан снегом, а местами так занесен, что приходилось замедлять ход, ибо кони проваливались по брюхо. Люди князя зажгли факелы, фонари, и ехали среди дыма и пламени, в которые ветер дул с такой силой, словно хотел оторвать их от смоляных лучин и унести в поля и леса. Дорога была долгой — миновали селения, ближние к Цехануву, затем Недзборж, после чего повернули в сторону Радзанова. За Недзборжем буря начала стихать по-настоящему. Удары ветра стали слабее и уже не несли с собой целых туч снега. Небо посветлело. Сверху еще некоторое время сыпал снег, но вскоре прекратился. Затем то тут, то там в разрывах туч блеснула звезда. Кони начали фыркать — всадники вздохнули свободнее. Звезд с каждой минутой прибывало, ударил мороз. Спустя несколько молитв всё совсем затихло.

Пан де Лорш, ехавший рядом со Збышком, принялся его утешать, говоря, что Юранд, несомненно, в минуту опасности думал прежде всего о спасении дочери и что, даже если всех откопают мертвыми, ее найдут непременно живою, а может, спящей под шкурами. Но Збышко мало его понимал, да и некогда было слушать, ибо через некоторое время проводник, ехавший впереди, свернул с тракта.

Молодой рыцарь выдвинулся вперед и начал спрашивать:

— Почему сворачиваем?

— Потому что их засыпало не на тракте, а вон там! Видите, господин, те ольшаники?

Сказав это, он указал рукой на темнеющие вдали заросли, которые можно было разглядеть на белой снежной равнине, ибо тучи открыли лик луны, и ночь стала светлой.

— Стало быть, съехали с тракта.

— Съехали с тракта и кружили возле реки. В метель такое легко случается. Кружили и кружили, пока кони не выбились из сил.

— Как же вы их нашли?

— Собака привела.

— Поблизости есть какие-нибудь хаты?

— Есть, но по ту сторону реки.

— Тут же Вкра.

— Вперед! — крикнул Збышко.

Но приказать было легче, чем исполнить, ибо хотя ударил крепкий мороз, на лугу лежал еще не замерзший снег — рыхлый, свеже наметенный и глубокий, в котором кони проваливались выше колен; пришлось продвигаться медленно. Внезапно до них донесся собачий лай, а прямо перед ними замаячил толстый, горбатый ствол вербы, над которым в свете луны поблескивала корона голых прутьев.

— Те дальше, — сказал проводник, — возле ольшаника; но и здесь что-то должно быть.

— Под вербой сугроб. Посветите!

Несколько человек из княжеской челяди спешились и принялись светить факелами, после чего один тотчас закричал:

— Под снегом человек! Вон голова, вот тут!

— И конь! — тотчас закричал другой.

— Откопать!

Лопаты начали врезаться в снег и отбрасывать его в обе стороны.

Через минуту они увидели сидящую под деревом человеческую фигуру со склоненной на грудь головой и шапкой, глубоко надвинутой на лицо. Одна рука держала повод коня, который лежал рядом, уткнувшись ноздрями в снег. Видимо, человек отъехал от поезда, быть может, чтобы поскорее добраться до жилья и привести помощь, а когда пал конь, укрылся под вербой с подветренной стороны — и там застыл.

— Посвети! — крикнул Збышко.

Слуга поднес факел к лицу замерзшего, но черты трудно было разобрать сразу. Лишь когда другой слуга приподнял поникшую голову, из всех грудей вырвался единый крик:

— Пан из Спихува!

Збышко велел двум людям поднять его и спасать в ближайшей хате, сам же, не теряя ни минуты, поскакал вместе с остальной челядью и проводником спасать остальных. По дороге он думал, что там найдет Данусю, свою жену, быть может, мертвую — и выжимал последнее дыхание из коня, который увязал в снегу по грудь. К счастью, было уже недалеко — самое большее несколько верст. Из темноты послышались голоса: «Сюда!» — людей, которые раньше остались при засыпанных. Збышко подскакал и спрыгнул с коня:

— К лопатам!

Двое саней были уже откопаны теми, кто остался на страже. Кони и люди в них замерзли безвозвратно. Где находились другие упряжки, можно было узнать по снежным буграм, хотя не все сани были занесены целиком. У некоторых виднелись кони, животами упершиеся в сугробы, рвущиеся, словно на бегу, окоченевшие в последнем усилии. Перед одной парой стоял человек с копьем в руке, погруженный по пояс в снег, недвижимый, как столб; дальше слуги поумирали возле коней, держа их под уздцы. Смерть застигла их, видимо, в тот миг, когда они пытались вытащить коней из снежных завалов. Одна упряжка в самом конце поезда была вовсе не засыпана. Возница сидел скорчившись на передке, зажав уши руками, а сзади лежали двое людей; длинные снежные наметы, нанесенные поперек их грудей, соединялись с лежащим рядом сугробом и укрывали их, словно периной, и они, казалось, спали тихо и спокойно. Но другие погибли, сражаясь до последнего с метелью, ибо застыли в позах, полных напряжения. Несколько саней было опрокинуто; у некоторых — сломаны дышла. Лопаты то и дело обнажали лошадиные спины, вытянутые, как луки, либо головы, вцепившиеся зубами в снег, людей — в санях и возле саней — но нигде не нашли женщин.

Збышко то работал лопатой, так что пот заливал ему лоб, то светил в глаза мертвецам, с бьющимся сердцем, не увидит ли среди них любимого лица — всё напрасно! Пламя освещало лишь грозные усатые лица спиховских головорезов — ни Дануси, ни какой-либо другой женщины не было нигде.

— Что это значит? — спрашивал себя с изумлением молодой рыцарь.

И окликал людей, работавших поодаль, спрашивая, не нашли ли чего; но те находили одних мужчин. Наконец работа была закончена. Слуги запрягли в сани собственных коней и, усевшись на козлы, тронулись с телами к Недзборжу, чтобы там, в теплой усадьбе, попытаться еще, не удастся ли кого из умерших вернуть к жизни. Збышко с Чехом и двумя людьми остался. Ему пришло на ум, что, быть может, сани с Данусей отделились от поезда; может, Юранд, если, как следовало ожидать, сани были запряжены лучшими конями, велел им ехать вперед, а может, оставил их где-нибудь у хаты по дороге. Збышко сам не знал, что делать; во всяком случае, хотел осмотреть ближние сугробы, ольшаник, а потом повернуть назад и искать по тракту.

Но в сугробах ничего не нашли. В ольшанике лишь несколько раз блеснули волчьи глаза, однако нигде не напали на следы людей и коней. Луг между ольшаниками и трактом блестел в свете луны, и на белой, печальной его поверхности виднелись вдалеке то тут, то там несколько темных пятен, но то были тоже волки, которые при приближении людей начинали быстро удирать.

— Ваша милость! — сказал наконец Чех. — Напрасно мы ездим и ищем, ибо панны из Спихува не было в поезде.

— На тракт! — ответил Збышко.

— Не найдем и на тракте. Я хорошо смотрел, нет ли на каких санях лубяных коробов, а в них женской одежды. Ничего не было. Панна осталась в Спихуве.

Збышко поразила верность этого замечания, и он ответил:

— Дай Бог, чтобы было так, как ты говоришь.

А Чех пошел еще дальше своим умом:

— Если бы она где-нибудь была в санях, старший пан не отъехал бы от нее, или, отъезжая, взял бы ее к себе на коня, и мы бы нашли ее при нем.

— Поедем туда еще раз, — сказал Збышко встревоженным голосом.

Ибо ему пришло на ум, что, может, и было так, как говорил Чех. А вдруг они искали недостаточно тщательно! Вдруг Юранд взял к себе на коня Данусю, а потом, когда пал конь, Дануся отошла от отца, желая найти для него какую-нибудь помощь. В таком случае она могла находиться где-нибудь под снегом поблизости.

Но Хлава, словно угадав эти мысли, повторил:

— В таком случае нашлась бы на санях одежда, ибо не поехала бы она ко двору в одном том, что было на ней.

Несмотря на это верное замечание, они все же поехали к вербе — но ни под ней, ни в окрестностях ничего не нашли. Юранда уже забрали княжеские люди в Недзборж, и вокруг было пусто совсем. Чех заметил еще, что собака, бежавшая с проводником и нашедшая Юранда, нашла бы и панну. Тут Збышко вздохнул, ибо почти уверился, что Дануся осталась дома. Он даже мог отдать себе отчет, почему так случилось: а именно, Дануся, видимо, призналась во всем отцу, а тот, не согласившись на брак, нарочно оставил ее дома, сам же приехал, чтобы начать дело перед князем и искать его заступничества перед епископом. При этой мысли Збышко не мог удержаться от чувства некоторого облегчения, и даже радости, ибо понял, что со смертью Юранда исчезли все препятствия. «Юранд не хотел, но Господь Иисус захотел, — сказал себе молодой рыцарь, — а воля Божья всегда сильнее». Теперь ему только ехать в Спихув и взять Данусю как свою, а потом лишь свершить венчание, которое и на самом пограничье было легче исполнить, чем в далеком Богданце. «Воля Божья! Воля Божья!» — повторял он в душе. Внезапно, однако, устыдился этой скорой радости и, обернувшись к Чеху, сказал:

— Всё же мне его жаль, и это громко признаю.

— Люди говорили, что немцы боялись его как смерти, — ответил оруженосец.

Через минуту он спросил:

— Вернемся теперь в замок?

— Через Недзборж, — ответил Збышко.

Так они заехали в Недзборж и остановились перед двором, где их принял старый владелец Желех. Юранда уже не застали, но Желех сообщил им добрую весть.

— Терли его здесь снегом, чуть не до костей, — сказал он, — и вино вливали ему в рот, а потом парили в бане, где он и начал дышать.

— Жив? — радостно воскликнул Збышко, который при этой вести забыл о собственных делах.

— Жив, но выживет ли — Бог весть, ибо душа неохотно возвращается с полдороги.

— Почему же его увезли?

— Потому что прислали от князя. Сколько было в доме перин, тем его укрыли и увезли.

— А он не говорил ничего о дочери?

— Едва начал дышать; речь к нему не вернулась.

— А другие?

— А другие уже у Бога за печкой. Не быть беднягам на пасхальной службе, разве что на той, которую сам Господь Иисус отслужит на небесах.

— Никто не ожил?

— Никто. Входите в горницу, а не толкуйте в сенях. А если хотите их увидеть, они лежат у огня в людской. Входите в горницу.

Но они спешили и не хотели входить, хотя старый Желех их тянул, ибо любил ловить людей, чтобы с ними «побалакать». Им предстоял еще немалый путь от Недзборжа до Цеханува, а Збышка жгло как огнем — поскорее увидеть Юранда и что-нибудь от него узнать.

Итак, они ехали как можно быстрее по занесенному тракту. Когда приехали, было уже за полночь, и рождественская служба в замковой часовне как раз заканчивалась. До ушей Збышка донеслось мычание волов и блеяние коз — эти звуки подражали по старому обычаю благочестивые, в память того, что Господь родился в хлеву. После мессы к Збышку подошла княгиня с лицом озабоченным, полным страха, и принялась расспрашивать:

— А Дануся?

— Нет ее. Разве Юранд не заговорил? Ибо я слышал, он жив?

— Иисусе милосердный!.. Это кара Божья, и горе нам! Юранд не заговорил и лежит, как бревно.

— Не бойтесь, милостивая госпожа. Дануся осталась в Спихуве.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ни в одних санях нет и следа женской одежды. Он бы ведь не повез ее в одной шубейке.

— Правда, как Бог свят!

И тотчас глаза ее начали блестеть радостью, а через минуту она воскликнула:

— Эй, Иисусик, что нынче родился, не гнев, видно, твой, а благословение над нами!

Однако ее озадачило прибытие Юранда без девушки, поэтому она спросила далее:

— Зачем бы ему оставлять ее?

Збышко изложил ей свои догадки. Они показались ей верными, но не внушали чрезмерного страха.

— Теперь Юранд будет нам обязан жизнью, — сказала она, — а по правде сказать, и тебе, ибо и ты ездил его откапывать. Уж, верно, камень у него в груди, чтобы долее упрямиться! Есть в том для него и Божье предостережение — не воевать со Святым Таинством. Как только очнется, сразу ему это скажу.

— Надо, чтобы он прежде очнулся, ибо еще неизвестно, почему он не взял Данусю. А вдруг она больна?

— Не говори чего попало! Мне и так досадно, что ее нет. Была бы больна, он бы ее не покинул!

— Правда! — сказал Збышко.

И пошли к Юранду. В горнице было жарко, как в бане, и светло совсем, ибо в камине горели огромные сосновые поленья. Ксёндз Вышонек бодрствовал над больным, который лежал на постели под медвежьими шкурами, с лицом бледным, с прилипшими от пота волосами и с закрытыми глазами. Рот его был открыт, и он работал грудью, словно с трудом, но так сильно, что шкуры, которыми был укрыт, поднимались и опускались от дыхания.

— Как он?

— Я влил ему кувшин гретого вина в рот, — ответил ксёндз Вышонек, — и пот на него напал.

— Спит или не спит?

— Может, и не спит, ибо боками ужасно двигает.

— А пробовали вы с ним говорить?

— Пробовал, но не отвечает ничего, и думаю, что до рассвета не заговорит.

— Будем ждать рассвета, — сказала княгиня.

Ксёндз Вышонек начал настаивать, чтобы она отправилась на покой, но она не хотела его слушать. Она всегда и во всем стремилась сравняться в христианских добродетелях, а следовательно — в уходе за больными, с покойной королевой Ядвигой, и искупить своими заслугами душу отца; поэтому не упускала ни одного случая, чтобы в исстари христианской стране оказаться ревностнее других и тем стереть память о том, что родилась в язычестве.

А кроме того, ее жгло желание узнать из уст Юранда что-нибудь о Данусе, ибо она была не совсем спокойна за нее. Усевшись у его постели, она начала читать четки, а затем и задремала. Збышко, который еще не вполне оправился, а вдобавок чрезмерно утомился ночной ездой, вскоре последовал ее примеру, и спустя час они оба уснули так крепко, что, возможно, проспали бы до белого дня, если бы на рассвете их не разбудил звон колокольчика в замковой часовне.

Но этот звук разбудил и Юранда, который открыл глаза, вдруг сел на постели и начал озираться вокруг, моргая при этом.

— Хвалим Иисуса Христа!.. Как вы? — сказала княгиня.

Однако он, видимо, еще не пришел в себя, ибо смотрел на нее, словно не узнавая, и через минуту крикнул:

— Сюда! Сюда! Разгребите сугроб!

— С Богом: вы уже в Цехануве! — снова заговорила госпожа.

Юранд же нахмурил лоб, как человек, который с трудом собирает мысли, и ответил:

— В Цехануве?.. Дитя ждет... и... княжество... Дануся! Дануся!..

И вдруг, закрыв глаза, снова упал на изголовье. Збышко и княгиня испугались, не умер ли он, но в ту же минуту грудь его начала подниматься глубоким дыханием, как у человека, которого охватил крепкий сон.

Отец Вышонек приложил палец к губам и знаком руки велел не будить его, после чего прошептал:

— Может, так проспит весь день.

— Да, но что он говорил? — спросила княгиня.

— Говорил, что дитя ждет в Цехануве, — ответил Збышко.

— Ибо не пришел в себя, — объяснил ксёндз.

Комментарии