Tellura
← Вернуться к роману

VI (1/2)

Глава 40 · 1982 слов · ~10 мин чтения

Глава VI.

Однако перед выездом в Щитно четыре рыцаря-монаха и де Фурси пришли ещё раз проститься с князем и княгиней. Прощание вышло не слишком дружеским, но князь, не желая по старому польскому обычаю отпускать гостей с пустыми руками, одарил каждого из братьев красивым куньим мехом и по гривне серебра. Те приняли дары с радостью, уверяя, что как люди, присягнувшие на бедность, не оставят этих денег себе, а раздадут нищим, которым заодно накажут молиться о здоровье, славе и будущем спасении князя.

Мазуры посмеивались в усы от таких заверений, ибо хорошо знали орденскую жадность, а ещё лучше — ложь крестоносцев. В Мазовше поговаривали: «Как трус смердит, так крестоносец лжёт». Князь только рукой махнул на подобную благодарность, а после их ухода сказал, что разве что раком поехал бы в рай по причине молитв крестоносцев.

Но ещё прежде, при прощании с княгиней, когда Зигфрид де Лёве целовал ей руку, Гуго де Данвельд приблизился к Данусе, положил ладонь ей на голову и, погладив, промолвил:

— Нам велено добром платить за зло и любить даже врагов наших, поэтому приедет сюда сестра-монахиня и привезёт вам, паненка, целебный герцинский бальзам.

— Как же мне благодарить вас, пан? — ответила Дануся.

— Будьте другом Ордена и рыцарей-монахов.

Эту беседу заметил де Фурси, его поразила красота девушки, и когда они уже двинулись к Щитно, он спросил:

— Кто эта прекрасная придворная дама, с которой вы говорили на прощание?

— Дочь Юранда! — ответил крестоносец.

А пан де Фурси удивился:

— Та, которую вы хотите захватить?

— Она самая. А когда захватим её, Юранд наш.

— Видно, не всё худо, что от Юранда исходит. Стоит быть стражем такого пленника.

— Иными словами, я мыслю так же, как и вы. Отец — враг Ордена, а с дочерью вы говорили медовыми словами и вдобавок пообещали ей бальзам.

Гуго де Данвельд, видимо, почувствовал необходимость оправдаться несколькими словами перед Зигфридом де Лёве, который, хоть и не лучше других, соблюдал суровые обычаи и не раз нападал за это на прочих братьев.

— Я пообещал ей бальзам, — сказал он, — для того молодого рыцаря, которого подрал тур и с которым она, как вам известно, обручена. Если поднимут крик после похищения девки, скажем, что мы не только не желали ей зла, но ещё по христианскому милосердию посылали ей лекарства.

— Хорошо, — обратился он к де Лёве. — Нужно только послать кого-нибудь надёжного.

— Пошлю одну благочестивую женщину, целиком преданную Ордену. Прикажу ей смотреть и слушать. Когда наши люди, якобы от Юранда, прибудут, они найдут готовую договорённость…

— Таких людей будет трудно подобрать.

— Нет. У нас народ говорит на том же языке. Есть в городе, да и среди кнехтов в гарнизоне люди, преследуемые законом, бежавшие из Мазовша, — разбойники, воры, правда, но страха не ведающие и на всё готовые. Им пообещаю: если добьются — большие награды, если нет — верёвка.

— Ба! А если предадут?

— Не предадут, потому что в Мазовше каждый из них давно заслужил колесование, и над каждым тяготеет приговор. Нужно только дать им опрятные одежды, чтобы их посчитали за настоящих юрандовых слуг, и главное — письмо с печатью от Юранда.

— Надо всё предусмотреть, — сказал брат Ротгер. — Юранд после последней битвы, возможно, захочет повидаться с князем, чтобы на нас пожаловаться и себя оправдать. Будучи в Цехануве, заедет к дочери на Лесной вокзал. Может статься, что наши люди, явившись за Юрандовной, наткнутся на самого Юранда.

— Те люди, которых я выберу, — отъявленные негодяи, кованые на четыре ноги. Они будут знать, что если наткнутся на Юранда, пойдут на крючья. Их забота — не встретиться.

— Однако может случиться, что их схватят.

— Тогда отречёмся от них и от письма. Кто нам докажет, что это мы их послали? В конце концов, похищения не будет, крика не будет, а если мазуры четвертуют нескольких висельников, Орден от этого не пострадает.

А брат Готфрид, самый молодой среди рыцарей-монахов, сказал:

— Я не понимаю этой вашей политики и этой вашей боязни, чтобы не открылось, что девка похищена по нашему приказу. Раз она у нас в руках, мы ведь должны кого-то послать к Юранду и сказать ему: «Твоя дочь у нас. Хочешь, чтобы она обрела свободу, — отдай за неё де Бергова и самого себя…» Как же иначе?.. Но тогда будет известно, что это мы приказали похитить девку.

— Правда! — сказал пан де Фурси, которому всё это дело было не слишком по душе. — Зачем скрывать то, что неизбежно откроется?

А Гуго де Данвельд начал смеяться и, обернувшись к брату Готфриду, спросил:

— Давно ли вы носите белый плащ?

— Шесть лет исполнится в первое воскресенье после Святой Троицы.

— Когда проносите ещё шесть, будете лучше понимать орденские дела. Юранд знает нас лучше, чем вы. Ему скажут так: «Твою дочь стережёт брат Шомберг, и если пикнешь хоть слово, вспомни о детях Витольда».

— А потом?

— Потом де Бергов будет свободен, а Орден также освободится от Юранда.

— Нет! — воскликнул брат Ротгер. — Всё так разумно придумано, что Бог должен благословить наше предприятие.

— Бог благословляет все поступки, направленные на благо Ордена, — сказал мрачный Зигфрид де Лёве.

И они поехали дальше в молчании, а перед ними на расстоянии двух-трёх выстрелов из арбалета ехали их отряды, чтобы прокладывать дорогу, которая стала заснеженной, ибо ночью выпал обильный снег. На деревьях лежал пушистый снег, день был пасмурный, но тёплый, так что от коней поднимался пар. Из лесов к человеческим жильям летели стаи ворон, наполняя воздух мрачным карканьем.

Пан де Фурси немного отстал от крестоносцев и ехал в глубокой задумчивости. Он уже несколько лет был гостем Ордена, участвовал в походах на Жмудь, где отличился великой храбростью, и его повсюду принимали так, как умели принимать крестоносцы рыцарей из дальних краёв. Он сильно привязался к ним и, не имея собственного состояния, намеревался вступить в их ряды. Пока что он то сиживал в Мальборке, то навещал знакомые командории, ища в путешествиях развлечений и приключений. Прибыв недавно в Любову вместе с богатым де Берговом и наслышавшись о Юранде, он воспылал желанием помериться силами с мужем, которого окружал всеобщий страх. Прибытие Майнегера, выходившего победителем из всех боёв, ускорило вылазку. Комтур из Любовы дал на неё людей, но понарассказывал трём рыцарям не только о жестокости, но и о коварстве и вероломстве Юранда столько, что, когда тот потребовал распустить солдат, они не захотели на это согласиться, боясь, что если сделают так, он окружит их, перебьёт или бросит в подвалы Спихува. Тогда Юранд, решив, что им нужна не только рыцарская битва, но и грабёж, напал на них первым и нанёс им жестокое поражение. Де Фурси видел, как де Бергов рухнул вместе с конём, как Майнегер рухнул с обломком копья в животе, видел людей, напрасно умолявших о пощаде. Сам он едва сумел пробиться и несколько дней блуждал по дорогам и лесам, где умер бы с голоду или стал добычей диких зверей, если бы случайно не добрался до Цеханува, где застал братьев Готфрида и Ротгера. Из всего похода он вынес чувство унижения, стыда, ненависти, жажды мести и печали по де Бергову, который был его близким другом. Поэтому всей душой он присоединился к жалобе орденских рыцарей, когда те требовали наказания и свободы для несчастного товарища, а когда эта жалоба осталась безрезультатной, в первую минуту готов был согласиться на все средства, которые вели к мести над Юрандом. Но теперь в нём вдруг заговорили сомнения. Прислушиваясь к разговорам рыцарей-монахов и особенно к тому, что говорил Гуго де Данвельд, он не раз не мог удержаться от удивления: узнав крестоносцев поближе за несколько лет, он уже, правда, видел, что они не такие, какими их представляют в Германии и на Западе. В Мальборке он, однако, знал нескольких праведных и суровых рыцарей: те сами часто сетовали на развращённость братьев, на их распутство, отсутствие дисциплины — и де Фурси чувствовал, что они правы, но сам, будучи распутным и недисциплинированным, не слишком осуждал в других эти пороки, тем более что все рыцари-монахи искупали их храбростью. Он ведь видел их под Вильно, когда они грудью шли на грудь польских рыцарей при взятии замков, обороняемых с нечеловеческим упорством подкреплёнными польскими гарнизонами; видел их гибнущими под ударами топоров и мечей в общих штурмах или в одиночных боях. Они были неумолимы и жестоки к Литве, но были также, как львы, и ходили в славе, как в солнце. Однако теперь пану де Фурси показалось, что Гуго де Данвельд говорит такие вещи и предлагает такие способы, от которых должна содрогнуться душа каждого рыцаря, а прочие братья не только не восстают на него в гневе, но и поддакивают каждому его слову. И удивление охватывало его всё больше, и наконец он глубоко задумался, пристало ли ему прикладывать руку к таким поступкам.

Если бы дело шло только о похищении девушки, а затем об обмене её на де Бергова, он, может быть, и согласился бы, хотя красота Дануси тронула и взяла за сердце. Но крестоносцам, очевидно, нужно было другое. Через неё они хотели заполучить вместе с де Берговым и самого Юранда — пообещать ему, что отпустят её, если он отдаст себя за неё, а потом убить его, а вместе с ним, для сокрытия обмана и преступления, вероятно, и девушку.

Ведь уже грозили ей судьбой детей Витольда на случай, если Юранд вздумает жаловаться. «Ничего не хотят сдержать — обоих обмануть и обоих уничтожить, — сказал себе де Фурси. — А ведь крест носят и чести больше других должны блюсти».

И душа его возмущалась с каждой минутой сильнее против такой наглости, но он решил ещё проверить, насколько его подозрения справедливы. Поэтому он снова подъехал к Данвельду и спросил:

— А если Юранд вам отдастся, вы отпустите девку?

— Если бы мы её отпустили, весь свет тотчас бы узнал, что это мы схватили обоих, — ответил Данвельд.

— Ба, что же вы с ней сделаете?

На это Данвельд наклонился к говорившему и, улыбаясь, показал из-под толстых губ свои гнилые зубы:

— Вы о чём спрашиваете? О том, что мы сделаем с ней до того, или о том, что потом?

Но Фурси, уже зная, что хотел знать, замолчал. С минуту он, казалось, ещё боролся с собой, а затем приподнялся немного на стременах и сказал так громко, чтобы все четыре рыцаря-монаха услышали:

— Благочестивый брат Ульрик фон Юнгинген, который является образцом и украшением рыцарства, сказал мне однажды: «Ещё среди старых в Мальборке найдёшь ты достойных креста рыцарей, но те, что сидят в пограничных командориях, только позор Ордену приносят».

— Все мы грешны, но служим Спасителю, — ответил Гуго.

— Где ваша рыцарская честь? Не постыдными поступками служат Спасителю. Знайте же, что я не только не приложу к этому руку, но и вам не позволю.

— На что не позволите?

— На подлость, на предательство, на бесчестье.

— А как вы можете нам запретить? В битве с Юрандом вы потеряли отряд и возы. Жить вы можете лишь милостью Ордена и умрёте с голоду, если мы не бросим вам кусок хлеба. И вдобавок: вы один, нас четверо — как же вы не позволите?

— Как не позволю? — повторил Фурси. — Я могу вернуться ко двору и предупредить князя, могу перед всем светом разгласить ваши намерения.

На это рыцари-монахи переглянулись, и лица их изменились в мгновение ока. Особенно Гуго де Данвельд долгую минуту смотрел вопросительным взглядом в глаза Зигфрида де Лёве, после чего обернулся к пану де Фурси.

— Ваши предки, — сказал он, — уже служили в Ордене, и вы тоже хотите в него вступить, но мы предателей не принимаем.

— А я не хочу служить с предателями.

— Э-э! Не исполните вы своей угрозы. Знаете, что Орден умеет наказывать не только монахов…

А де Фурси, которого эти слова подстегнули, обнажил меч, левой рукой схватился за лезвие, правую ладонь положил на рукоять и сказал:

— Этой рукоятью, имеющей форму креста, головой святого Дионисия, моего покровителя, и моей рыцарской честью клянусь — предупрежу князя мазовецкого и магистра.

Гуго де Данвельд снова вопросительно посмотрел на Зигфрида де Лёве, а тот прикрыл веки, словно подавая знак, что на что-то соглашается.

Тогда Данвельд произнёс каким-то странно глухим и изменившимся голосом:

— Святой Дионисий мог нести под мышкой свою отрубленную голову, но когда ваша слетит…

Комментарии