— Однако тем временем он ввел его в дом, и оба оказались в просторных сенях, украшенных рогами туров, зубров, лосей, оленей и освещенных сухими поленьями, пылавшими в огромном камине. Посреди стоял стол, покрытый ковриком, с приготовленными мисками для еды; в сенях было всего несколько придворных, с которыми разговаривал Збышко. Мацько из Туробоев познакомил их с паном де Лоршем, но, поскольку они не знали по-немецки, ему пришлось самому составлять ему компанию. Однако придворные прибывали каждую минуту — большей частью рослые, плечистые, светловолосые парни, суровые с виду, уже переодетые, как для леса. Те, кто знал Збышка и был наслышан о его краковских приключениях, приветствовали его как старого друга; было видно, что он пользуется среди них уважением. Другие смотрели на него с тем изумлением, с каким обычно глядят на человека, над чьей головой уже занесен топор палача. Кругом слышались голоса: «Ну да! Княгиня здесь, и Юрандовна тоже, сейчас ты ее увидишь, бедняга, и поедешь с нами на охоту». Тут вошли два гостя-кшижака: брат Гуго де Данвельд, комтур Ортельсбурга, то есть Щитно, чей родственник был в свое время маршалом, и Зигфрид де Лёве — тоже из заслуженного в Ордене рода, войт из Янсборка. Первый — еще довольно молодой, но тучный, с лицом хитрого пивного пьяницы и толстыми влажными губами; второй — высокий, с чертами суровыми, но благородными. Збышко показалось, что он когда-то видел Данвельда при князе Витовте, но эти воспоминания смешались, когда вошел князь Януш, к которому с поклонами обратились и кшижаки, и придворные. К нему приблизились де Лорш, комтуры и Збышко; князь приветствовал их любезно, но с достоинством на своем безбородом, мужицком лице, обрамленном волосами, подстриженными ровно над лбом и спадавшими до плеч по обеим сторонам. Тотчас за окнами загремели трубы, давая знак, что князь садится за стол: прогремели раз, другой, третий, и на третий раз открылись большие двери справа от горницы, и в них показалась княгиня Анна, держа при себе прелестную светловолосую девушку с лютней на плече.
Увидев их, Збышко шагнул вперед и, сложив руки у губ, опустился на оба колена в позе, полной почтения и восхищения.
При этом зрелище по зале прошел шепот: поступок Збышка удивил мазуров, а кое-кого даже возмутил. «Знаете, — говорили старшие, — верно, он перенял этот обычай у заморских каких-нибудь рыцарей, а может, и вовсе у язычников, ибо такого нет даже у немцев». Молодые же думали: «Не мудрено: ведь он должен девушке голову». А княгиня и Юрандовна не сразу узнали Збышка, поскольку он опустился на колени спиной к огню и лицо его было в тени. Княгиня подумала сперва, что это кто-то из придворных, провинившись перед князем, просит ее о заступничестве, но Дануся, у которой зрение было острее, шагнула вперед, наклонила светлую головку и вдруг вскрикнула тонким, пронзительным голосом:
— Збышко!
Затем, не думая о том, что на нее смотрят двор и чужеземные гости, она кинулась, словно лань, к молодому рыцарю и, обхватив его руками, принялась целовать его глаза, губы, щеки, прижимаясь к нему и пища от великой радости до тех пор, пока мазуры не разразились громким смехом и княгиня не оттащила ее за воротник к себе.
Тут она оглядела людей, страшно смутилась и с той же быстротой спряталась за княгиню, укрывшись в складках ее юбки так, что виднелась одна лишь макушка.
Збышко обнял ноги княгини; та подняла его и принялась приветствовать, а заодно расспрашивать о Мацьке, умер он или жив, а если жив, то не приехал ли тоже в Мазовше. Збышко отвечал не совсем толково на эти вопросы, ибо, перегибаясь то в одну, то в другую сторону, старался разглядеть за княгиней Данусю, которая то высовывалась из-под юбки госпожи, то снова ныряла в ее складки. Мазуры держались за бока, глядя на это зрелище; смеялся и сам князь; наконец, когда внесли горячие миски, обрадованная княгиня обернулась к Збышку и сказала:
— Служи же нам, милый слуга, и дай Бог, не только за едой, но и навсегда.
Потом — к Данусе:
— А ты, несносная муха, вылезай-ка разок из-за юбки, а то ты мне ее до конца оборвешь.
И Дануся вышла из-за юбки: раскрасневшаяся, смущенная, то и дело поднимавшая на Збышка глаза — робкие, застенчивые, но любопытные — и такая прекрасная, что сердце растаяло не только у Збышка, но и у других мужчин. Комтур-кшижак из Щитно принялся то и дело прикладывать ладонь к своим толстым влажным губам, а де Лорш изумился: подняв обе руки вверх, спросил:
— Во имя святого Иакова из Компостеллы, кто эта девица?
На это комтур из Щитно, который при тучности был низок, приподнялся на цыпочки и сказал на ухо лотарингцу: — Дочь дьявола.
Де Лорш посмотрел на него, моргая глазами, затем нахмурил брови и начал говорить в нос:
— Не тот рыцарь, кто лает на красоту.
— Я ношу золотые шпоры и состою в монашеском ордене, — с надменностью ответил Гуго де Данвельд.
Так велико было почтение к посвященным рыцарям, что лотарингец опустил голову, но через мгновение ответил:
— А я — родственник герцогов Брабантских.
— Мир! Мир! — ответил кшижак. — Честь могучим герцогам и друзьям Ордена, из рук которого вы, сударь, скоро получите золотые шпоры. Я не отрицаю красоты этой девушки, но послушайте, кто ее отец.
Однако он не успел ничего ответить, ибо в эту минуту князь Януш сел завтракать, а узнав прежде от войта из Янсборка о знатных родственных связях пана де Лорша, подал ему знак сесть рядом с собой. Напротив заняли место княгиня с Данусей, а Збышко стал, как некогда в Кракове, за их креслами, прислуживая. Дануся держала голову как можно ниже над миской — ей было стыдно перед людьми, но чуть набок, чтобы Збышко мог видеть ее лицо. Он же жадно и с восхищением глядел на ее светлую маленькую головку, на розовую щечку, на плечи в облегающей одежде, которые уже перестали быть детскими, и чувствовал, что в нем вздымается, словно река, новая любовь, заливающая всю грудь. Он чувствовал также на глазах, на губах и на лице как бы ее поцелуи. Некогда она казалась ему как сестра брату, и он принимал ее как милое дитя. Теперь же, при свежем воспоминании о ласках, с ним творилось то же, что порой случалось при Ягеньке: его охватывала истома и слабость, под которыми таился жар, как в присыпанном пеплом костре. Дануся казалась ему совсем взрослой девицей — да и вправду она выросла, расцвела. А кроме того, при ней так много и так постоянно говорили о любви, что, подобно тому как бутон цветка, пригретый солнцем, алеет и раскрывается все шире, так и у нее открылись глаза на любовь; и следствием этого было теперь в ней нечто такое, чего не было прежде, — красота уже не только детская и какая-то сильная, пьянящая притягательность, исходившая от нее так же, как тепло от пламени или аромат от розы.
Збышко это чувствовал, но не отдавал себе в этом отчета, ибо забылся. Он даже забыл, что нужно прислуживать за столом. Не видел, что придворные смотрят на него, толкают друг друга локтями, указывают на них с Данусей и смеются. Не заметил он также ни словно окаменевшего от изумления лица пана де Лорша, ни выпуклых глаз комтура-кшижака из Щитно, которые беспрестанно были устремлены на Данусю и, отражая пламя камина, казались такими красными и блестящими, как волчьи. Очнулся он только тогда, когда трубы зазвучали снова, давая знак, что пора в лес, и когда княгиня Анна Данута, обернувшись к нему, сказала:
— Поедешь с нами, чтобы и удовольствие имел, и девушке о любви мог рассказывать — я и сама послушаю с радостью.
Сказав это, она вышла с Данусей, чтобы облачиться для верховой езды. А Збышко бросился на двор, где уже держали покрытых инеем и фыркающих коней для князя, гостей и придворных. На дворе было не так людно, как прежде, ибо загонщики уже вышли раньше с сетями и скрылись в пуще. Костры пригасли, день выдался ясный, морозный, снег скрипел, а с деревьев, колеблемых легким ветерком, сыпалась сухая, сверкающая пыль. Вскоре вышел и сел на коня князь, имея за собой оруженосца с арбалетом и с копьем — таким длинным и тяжелым, что мало кто мог им владеть; князь же владел им легко, ибо, как и другие мазовецкие Пясты, обладал необыкновенной силой. Бывали даже и такие женщины в этом роду, что, выходя замуж за чужеземных князей, сворачивали пальцами на свадебных пирах широкие железные тесаки. Возле князя держались также два мужа, готовые в случае нужды помочь, отобранные из всех наследников Варшавской и Цехановской земель, страшные с виду, с плечами, как лесные стволы; на них с изумлением взирал прибывший издалека пан де Лорш.
Тем временем вышли и княгиня с Данусей, обе одетые в капюшоны из белых лисьих шкурок. Достойная дочь Кейстута лучше умела «стрелять» из лука, чем шить иглой, поэтому и за ней несли украшенный, лишь немного более легкий, чем другие, арбалет. Збышко, опустившись на колено в снег, протянул ладонь, на которую княгиня, садясь на коня, оперлась ногой, затем поднял вверх Данусю — так же, как в Богданце поднимал Ягеньку — и тронулись.
Свита вытянулась длинной змеей; свернула вправо от дома, пестрея и сверкая на опушке пущи, словно цветная кайма на краю темного сукна, а затем начала медленно в нее погружаться.
Они были уже довольно глубоко в бору, когда княгиня, обернувшись к Збышку, сказала:
— Что же ты не говоришь? Ну, заведи с ней речь.
Збышко, хоть и поощренный таким образом, молчал еще с минуту, ибо его охватила какая-то робость; и лишь спустя время, равное одному-двум «Отче наш», он заговорил:
— Дануська!
— Что, Збышко?
— Люблю я тебя так...
Тут он запнулся, подыскивая слова, что было ему трудно, ибо, хотя он опускался на колени, как заморский рыцарь, перед девушкой, хоть всячески оказывал ей честь и старался избегать грубых выражений, однако тщетно силился быть учтивым, так как, имея душу полную, умел говорить только просто.
Вот и теперь помолчав, сказал:
— Люблю я тебя так, что дух захватывает!
Она же подняла на него из-под лисьего капюшона голубые глазки и лицо, разрумяненное на морозе лесным воздухом:
— И я, Збышко! — ответила она как бы с поспешностью.
Затем тотчас опустила ресницы, ибо уже знала, что такое любовь.
— Эх, сокровище ты мое! Эх, девушка моя! — воскликнул Збышко. — Эх!..
И снова умолк от счастья и волнения, но добрая, а вместе с тем любопытная княгиня пришла им вторично на помощь:
— Расскажи-ка, — сказала она, — как ты скучал без нее.
И он начал рассказывать, «как ему скучалось» без нее и в Богданце, при уходе за Мацьком, и среди «соседей». О Ягеньке он, хитрый плут, ничего не упомянул, но в остальном говорил искренне, ибо в ту минуту так любил прелестную Данусю, что хотелось ему схватить ее, пересадить на своего коня, взять перед собой и держать у груди.
Однако не посмел этого сделать; зато, когда первая чаща отделила их от едущих позади придворных и гостей, он наклонился к ней, обнял ее и спрятал лицо в лисий капюшон, свидетельствуя этим поступком о своей любви.
Но так как зимой нет листьев на ореховых кустах, его увидел Гуго фон Данвельд и пан де Лорш, увидели его также придворные и начали говорить между собой: — Поцеловал ее при княгине! Верю, что скоро госпожа устроит им свадьбу.
— Бравый парень, хоть и горячий, ибо в нем юрандова кровь!
— Кремень и огниво, хоть девушка словно зайка. Искры из них полетят, не бойся! Пристал к ней, как клещ к живой коже.
Так они говорили, смеясь, но комтур-кшижак из Щитно обратил к пану де Лоршу свое козлиное, злое и похотливое лицо и спросил:
— Хотели бы вы, сударь, чтобы какой-нибудь дух превратил вас чародейской силой в вон того рыцарька?
— А вы, сударь? — спросил де Лорш.
На это кшижак, в котором, видно, вскипели зависть и вожделение, нетерпеливо стегнул коня и воскликнул:
— Клянусь душой!..
Однако тут же опомнился и, склонив голову, ответил:
— Я монах, давший обет целомудрия.
И пристально посмотрел на лотарингца, опасаясь, не заметит ли на его лице усмешки, ибо в этом отношении Орден имел дурную славу среди людей, а среди монахов Гуго де Данвельд — худшую. Несколько лет назад он был помощником войта в Самбии, и там жалобы на него стали настолько громкими, что, несмотря на всю снисходительность, с какой смотрели на подобные дела в Мальборке, его пришлось перевести командиром замкового гарнизона в Щитно. Прибыв в последние дни с тайными поручениями ко двору князя и увидев прекрасную Юрандовну, он воспылал к ней страстью, для которой возраст Дануси не был помехой, ибо в те времена и более молодые выходили замуж. Но так как Данвельд знал, из какого рода была девушка, и имя Юранда было связано со страшными воспоминаниями в его памяти, то его страсть выросла на почве дикой ненависти.
А де Лорш как раз начал его расспрашивать об этих событиях.
— Вы назвали, сударь, эту прекрасную девицу дочерью дьявола: почему вы так ее назвали?
Данвельд начал рассказывать историю Злоторыи: как при отстройке замка князь вместе с двором был удачно захвачен, и как при этом происшествии погибла мать Юрандовны; с той поры Юранд ужасно мстил за нее всем рыцарям Ордена.
И ненависть вырывалась из кшижака при этом рассказе, как пламя, ибо у него были и личные к тому причины. Вот и сам он сталкивался два года назад с Юрандом, но тогда при виде страшного «Вепря из Спихова» впервые в жизни сердце в нем подло упало, и он бросил двух своих родичей, людей, добычу и, словно безумный, бежал целый день до самого Щитно, где от страха надолго заболел. Когда выздоровел, великий маршал Ордена отдал его под рыцарский суд; приговор, правда, оправдал его, так как Данвельд поклялся на крест и честь, что взбесившийся конь унес его с поля боя, — но закрыл ему путь к высшим должностям в Ордене. Кшижак умолчал теперь об этих случаях перед паном де Лоршем, но зато высказал столько жалоб на жестокость Юранда и дерзость всего польского народа, что все это едва умещалось в голове лотарингца.
— Мы, однако, — сказал он после минуты, — находимся у мазуров, а не у поляков?
— Это отдельное княжество, но один народ, — ответил комтур. — Одинаково их бесчестье и одинаковая против Ордена злоба. Дай Бог, чтобы немецкий меч истребил все это племя!
— Правильно говорите, сударь: ибо если этот князь, который на вид кажется достойным, осмелился возводить против вас замок в ваших землях — о подобном беззаконии я не слышал даже среди язычников.
— Он возводил замок против нас, но Злоторыя лежит в его, а не в наших землях.
— Тогда слава Христу, что Он даровал вам над ним победу. Как же кончилась эта война?
— Не было тогда войны.
— А ваша победа под Злоторыей?
— Бог и в этом благословил нас, что князь был без войска, только с двором и женщинами. На это де Лорш посмотрел с изумлением на кшижака.
— Как? Значит, в мирное время вы напали на женщин и на князя, который в собственных землях строил замок?
— Ради славы Ордена и христианства нет бесчестных поступков.
— А тот страшный рыцарь, который ищет мести за свою молодую супругу, убитую вами в мирное время?
— Кто поднимает руку на кшижака — тот сын тьмы.
Задумался, услышав это, пан де Лорш, но не успел уже ответить Данвельду, ибо выехали на обширную, покрытую заснеженным камышом поляну, где князь сошел с коня, а за ним начали слезать и другие.