II.
Княгиня Анна не слишком удивилась приезду Юранда из Спихова — случалось часто, что среди непрестанных погонь, нападений и схваток с соседними немецкими рыцарями его вдруг охватывала тоска по Данусе. Тогда он появлялся нежданно то в Варшаве, то в Цехануве, или там, где в ту пору находился двор князя Януша. При виде дочери его всегда охватывала страшная скорбь. Дануся с годами становилась так похожа на мать, что каждый раз ему казалось, будто он видит свою покойницу такою, какой некогда её узнал у княгини Анны в Варшаве. Люди думали, что от этой скорби смягчится наконец его железное, только мщению преданное сердце. Княгиня часто уговаривала его, чтобы он, оставив свой кровавый Спихув, остался при дворе и при Данусе. Сам князь, ценя его мужество и весомость, а также желая избежать хлопот, какие доставляли ему непрерывные пограничные стычки, предлагал ему должность мечника. Всегда напрасно. Как раз вид Дануси бередил в нём старые раны. Через несколько дней он терял охоту к еде, ко сну, к разговору. Сердце у него начинало, видимо, бунтовать и заливаться кровью, а затем он исчезал из дворца и возвращался в свои спихувские топи, чтобы утопить в крови печаль и гнев. Люди тогда говорили: «Горе немцам! Совсем они не овцы, но для Юранда — овцы, ибо он им волк».
И вправду, спустя некоторое время расходились вести то о перехваченных добровольцах, которые пограничным трактом добирались к крестоносцам, то о сожжённых замках, то об угнанных мужиках, либо о битвах не на жизнь, а на смерть, из которых страшный Юранд всегда выходил победителем.
При хищном нраве мазуров и немецких рыцарей, которые по поручению Ордена держали земли и замки, прилегающие к Мазовше, даже во времена величайшего мира между мазовецкими князьями и Орденом на границе никогда не стихала боевая тревога. Даже на рубку деревьев в бору или на жатву жители отправлялись с арбалетами или вооружённые копьями. Люди жили в неуверенности в завтрашнем дне, в постоянной боевой готовности, в ожесточении сердец. Никто не ограничивался одной обороной, но за грабёж платил грабежом, за пожар — пожаром, за нападение — нападением. И случалось, что когда крестоносцы тихо пробирались лесными рубежами, чтобы захватить какой-нибудь замок, угнать мужиков или стада, мазуры в то же самое время делали то же. Не раз они встречались друг с другом и бились до изнеможения, но часто лишь предводители вызывали друг друга на смертный бой, после которого победитель забирал отряд своего поверженного противника. Поэтому, когда на варшавский двор приходили жалобы на Юранда, князь отвечал жалобами на нападения, учинённые в других местах немецкими рыцарями. Таким образом, когда обе стороны требовали справедливости, а не хотела и не могла вершить её ни одна, все грабежи, пожары, нападения оставались совершенно безнаказанными.
Но Юранд, сидя в своём болотистом, поросшем ситником Спихуве и пылая неугасимой жаждой мести, стал столь тяжёл для своих заграничных соседей, что в конце концов их страх стал сильнее злобы. Поля, граничащие со Спихувом, лежали под паром, леса зарастали диким хмелем и лещиной, луга — камышом. Иной немецкий рыцарь, привыкший в отечестве к праву кулака, пытался осесть по соседству со Спихувом, но каждый по прошествии некоторого времени предпочитал бросить лен, стада и мужиков, чем жить рядом с неумолимым мужем. Часто рыцари сговаривались предпринять совместный поход на Спихув, но каждый из них кончался поражением. Пробовали разные способы. Однажды привезли из силы известного рыцаря с берегов Майна, который во всех боях бывал победителем, чтобы вызвать Юранда на поединок. Но когда они стали в ристалище, у немца, словно от чар, упало сердце при виде страшного мазура, и он повернул коня в бегство, а Юранд бездоспешный зад копьём ему пронзил и таким образом чести и дневного света его лишил. С тех пор ещё больший страх охватил соседей, и какой немец, завидев издалека спихувские дымы, тотчас осенял себя крестом и начинал молитву к своему небесному покровителю, ибо укрепилась вера, что Юранд продал душу нечистой силе ради мести.
Рассказывали о Спихуве страшные вещи: что через зыбкие топи, среди дремлющих, заросших ряской и водяным горцем топей, ведёт к нему дорога такая узкая, что двое мужей на конях не могут по ней ехать рядом; что по обе стороны её валяются немецкие кости, а по ночам ходят на паучьих ногах головы утопленников, стонут, воют и затягивают людей вместе с конями в глубину. Повторяли, что в самом замке частокол убран человечьими черепами. Правдой во всём этом было только то, что в зарешеченных ямах, вырытых под усадьбой в Спихуве, стонало всегда несколько или несколько десятков пленников и что имя Юранда было страшнее тех выдумок о костяках и утопленниках.
Збышко, узнав о его приезде, поспешил к нему тотчас, но шёл к нему как к отцу Дануси с некоторой тревогой на сердце. Что Данусю избрал он себе госпожой мысли и что ей дал обет, этого ему никто не мог запретить. Но позднее княгиня устроила ему с Данусей обручение. Что на это скажет Юранд? Согласится или нет? И что будет, если он, как отец, крикнет, что никогда этого не допустит? Эти вопросы пронимали страхом душу Збышка, ибо Дануся была ему дороже всего на свете. Придавала ему бодрости только мысль, что Юранд поставит ему в заслугу, а не в укор нападение на Лихтенштейна, ведь он сделал это тоже из мести за мать Дануси и едва не потерял собственной головы.
Тем временем он принялся расспрашивать придворного, который пришёл за ним к Амилею:
— А куда вы меня ведёте? — спросил он. — В замок?
— Известно, в замок. Юранд вместе с двором княгини остановился.
— Скажите мне также, что он за человек? Чтоб я знал, как с ним говорить...
— Что вам сказать! Это человек вовсе не такой, как другие. Говорят, что прежде он был весел, пока кровь у него в печени не запеклась.
— А умён он?
— Хитёр он, потому что других обдирает, а сам не даётся. Эх! Он одним глазом глядит, ибо второй ему немцы стрелой выбили, но этим одним видит тебя насквозь. Никто с ним по-своему не сделает... Только княгиню, нашу госпожу, он любит, потому что взял её придворную в жёны, а теперь девушка у нас растёт.
Збышко перевёл дух.
— Так вы говорите, что он воле княгини не перечит?
— Знаю я, чего бы вы хотели узнать, и что слышал, то скажу. Говорила с ним княгиня о вашем обручении, ибо негоже было бы утаить, но что он на это сказал — неведомо.
Так беседуя, дошли до ворот. Капитан королевских лучников, тот самый, который прежде вёл Збышка на смерть, теперь приветливо кивнул ему головой, так что, миновав стражу, они очутились во дворе, а затем вошли направо во флигель, который занимала княгиня.
Придворный, встретив перед дверями слугу, спросил:
— А где Юранд из Спихова?
— В Кривой горнице, с дочкой.
— Туда, — указал придворный на дверь.
Збышко перекрестился и, подняв полог в открытых дверях, вошёл с бьющимся сердцем. Но он не сразу заметил Юранда с Данусей, ибо горница была не только «Кривая», но и тёмная. Лишь через мгновение он увидел светлую головку девушки, сидящей на коленях у отца. Они не услышали, как он вошёл, так что он остановился у полога, кашлянул и наконец произнёс:
— Будь прославлен.
— Во веки веков, — ответил, вставая, Юранд.
В ту же минуту Дануся бросилась к молодому рыцарю и, схватив его за руку, начала кричать:
— Збышко! Тятенька приехали!
Збышко поцеловал ей руки, потом встал, подошёл вместе с ней к Юранду и сказал:
— Пришёл вам поклониться: знаете, кто я?
И он слегка наклонился, делая руками такое движение, словно хотел подхватить его под ноги. Но тот схватил его за руку, повернул к свету и принялся в молчании разглядывать.
Збышко уже несколько оправился, поэтому, подняв любопытный взгляд на Юранда, увидел перед собой мужа огромного роста, со льняными волосами и такими же льняными усами, с рябым лицом и одним глазом цвета железа. Ему показалось, что этот глаз хочет просверлить его насквозь, так что его снова начало охватывать замешательство. Наконец, не зная, что сказать, а желая непременно что-нибудь произнести, чтобы прервать тягостное молчание, он спросил:
— Так вы — Юранд из Спихова, Данусин отец?
Но тот лишь указал ему на скамью дубового кресла, на котором сам сел, и, не ответив ни слова, продолжал его разглядывать.
Збышко наконец вышел из терпения.
— Вот что, — сказал он, — неловко мне так сидеть, словно на суде.
Тут Юранд заговорил:
— Ты хотел ударить Лихтенштейна?
— Ага! — ответил Збышко.
В глазу господина из Спихова блеснул какой-то странный свет, и грозное лицо его слегка прояснилось. Через минуту он взглянул на Данусю и снова спросил:
— И это ради неё?
— А ради кого же? Должно быть, вам дядюшка рассказывал, как я ей дал обет набрать крестоносцам с голов павлиньих хохолков. Но не три их будет, а по меньшей мере столько, сколько пальцев на обеих руках. Через это и вам в отмщении помогу, ведь это же за Данусину мать.
— Горе им! — ответил Юранд.
И снова наступило молчание. Збышко, однако, смекнув, что, показывая свою злобу на немцев, попадает в сердце Юранда, сказал:
— Я своего не упущу, хоть мне едва голову не отсекли!
Тут он обернулся к Данусе и добавил:
— Она меня спасла.
— Знаю, — молвил Юранд.
— И не гневаетесь за это?
— Раз ты ей дал обет, то служи ей, ибо таков рыцарский обычай.
Збышко поколебался немного, но через минуту начал говорить с явным беспокойством:
— Потому что, смекните... она меня верёвочкой накрыла... Всё рыцарство слышало, и францисканец, который был при мне с крестом, слышал, как она сказала: «Мой он!» И верно, что ничей другой до смерти, так помоги мне Бог.
Сказав это, он снова преклонил колено и, желая показать, что знает рыцарский обычай, с великим почтением расцеловал оба башмачка сидящей на подлокотнике кресла Дануси, потом встал и, обратившись к Юранду, спросил:
— Видали вы такую другую?.. А?
А Юранд вдруг закинул на голову свои страшные, мужеубийственные руки и, закрыв веки, глухо ответил:
— Видал, но немцы мне её убили!
— Так слушайте, — с жаром сказал Збышко. — У нас одна обида и одна месть. И наших из Богданьца кучу, у которых кони в трясине увязли, псы-крестоносцы из арбалетов постреляли... Никого вы лучше меня для вашего дела не найдёте... Не в новинку мне это! Спросите дядюшку. На копьях, али на топорах, на длинных, али на коротких мечах — мне всё равно! А рассказывал вам дядюшка о тех фризах?... Нарежу я вам крестоносцев как баранов, а насчёт девушки — клянусь вам на коленях, что буду за неё биться хоть с самим адским старостой и что не покину её ни за земли, ни за стада, ни за какое добро, а хоть бы мне и замок со стеклянными окнами без неё давали, то и замок брошу, а за нею на край света отправлюсь.
Юранд сидел некоторое время, опустив голову на руки, но наконец очнулся, словно ото сна, и сказал с печалью и грустью:
— Полюбился ты мне, парень, но я тебе её не дам, ибо не тебе она суждена, бедняга!
Збышко, услышав это, даже онемел и начал глядеть на Юранда круглыми глазами, не в силах вымолвить слова.
Но Дануся пришла ему на помощь. Очень ей был мил Збышко, и приятно было ей слыть не «скратом», а «взрослой девицей». Нравились ей и обручение, и ласковые слова, которые рыцарь ей ежедневно приносил, поэтому теперь, когда она поняла, что ей хотят всё это отнять, она быстро соскользнула с подлокотника кресла и, уткнув голову в колени отца, начала кричать:
— Тятенька, тятенька, а то плакать буду!
Он же, видимо, любил её превыше всего, ибо мягко положил ладонь ей на голову. В лице его не было ни злобы, ни гнева, только печаль.
Збышко тем временем оправился и сказал:
— Как же так? Вы хотите противиться Божьей воле?
На это Юранд:
— Если будет на то воля Божья, ты её получишь, только я своего согласия дать не могу. Ба, я бы рад тебе его дать, да нельзя...
Сказав это, он поднял Данусю и, взяв её на руки, направился к двери. Когда же Збышко хотел преградить ему путь, он остановился ещё на мгновение и сказал:
— На твою рыцарскую службу я не буду в обиде, но меня больше не спрашивай, ибо ничего не могу тебе сказать.
И вышел.