Збышко так изумился, что не мог вымолвить ни слова.
— На две недели? — спросил он погодя.
— Да я и за неделю до границы не доеду! Что же это?.. Вы, верно, не сказали кастеляну, зачем я хочу в Мальборк?
— Не только я за тебя просил, но и княгиня Анна.
— Ну и что?
— А то. Сказал ей старый, что ему до твоей шеи дела нет, и что сам тебя жалеет. «Было бы, — говорит, — за ним какое право — ну хоть бы предлог! — я бы его вовсе отпустил. Но коль не могу, значит не могу. Не будет, — говорит, — добра в этом королевстве, коли люди начнут на право глаза закрывать да по дружбе потакать. Я того не сделаю, хоть бы о моём родственнике Топорчике или о родном брате речь шла». Такие уж неподатливые люди! А ещё он сказал: «Нам нечего оглядываться на Кшижаков, но срамиться перед ними нам нельзя. Что бы они подумали, и гости их, со всего света прибывающие, коли бы я приговорённого к смерти шляхтича выпустил затем, чтобы он мог поехать к ним на битву? Поверили бы они, что его кара настигнет и что есть в нашем государстве справедливость? Лучше я одну голову отсеку, чем короля и королевство на погибель отдам». Княгиня на это сказала, что дивная же это справедливость, коли даже королевская родня не может вымолить человека, но старый ей возразил: «И самому королю дозволена милость, но не дозволено беззаконие». Тут они принялись спорить, потому что княгиню гнев разобрал: «Так не томите же его, — говорит, — в темнице!» А кастелян на это: «Ладно! Завтра велю помост на рынке ставить». И на том разошлись. Тебя, бедняга, один Господь Иисус спасёт…
Настало долгое молчание.
— Как же, — глухо проговорил Збышко. — Значит, уже скоро?
— Через два-три дня. Коль нет выхода, то нет. Что мог, я сделал. В ноги кастеляну кланялся, пощады просил, а он своё: «Найди право или предлог». А что я найду? Был у ксёндза Станислава из Скарбимежа, чтобы пришёл к тебе с Богом. Пусть хоть та будет слава, что тебя исповедовал тот же, что и королеву. Но я его не застал — был у княгини Анны.
— Может, у Дануськи?
— Господь с тобой. Девка всё здоровее. Завтра же с утра к нему пойду. Говорят, после его исповеди спасение верное.
Збышко сел, опёрся локтями о колени и опустил голову так, что волосы совсем закрыли лицо. Старый долго вглядывался в него, наконец тихо окликнул:
— Збышко, Збышко!
Парень поднял лицо, скорее раздражённое и полное холодного упрямства, чем несчастное.
— А что?
— Слушай внимательно: может, я что и придумал.
Сказав это, он придвинулся вплотную и заговорил почти шёпотом:
— Слыхал ты о князе Витольде, как он, заточённый прежде нынешним нашим королём в Креве, вышел из темницы в женском платье? Женщина за тебя здесь не останется, но возьми мой кафтан, возьми капюшон и выходи — понимаешь? Авось не заметят. И наверняка. За дверью темно. В глаза светить не станут.
— Вчера видели, как я выходил, и никто даже не взглянул. Молчи и слушай: найдут меня завтра — и что? Голову отрубят? То-то им будет радость, коли мне всё равно через две-три недели смерть написана. А ты как выйдешь отсюда, садись на коня и прямо к князю Витольду поезжай. Напомнишь о себе, поклонишься, он тебя примет, и будет тебе у него как у Христа за пазухой. Тут люди говорят, что войска князя разбиты татарами. Неведомо, правда ли, но может быть, потому что покойная королева так пророчила. Коли правда, то тем более князь будет нуждаться в рыцарях и рад тебя увидеть. Ты же держись его, потому что нет на свете лучшей службы. Проиграет иной король войну — и пропал, а князь Витольд такой оборотливый, что после поражения становится ещё могущественнее. И щедр он, и наших любит безмерно. Расскажи ему всё как было. Скажи, что хотел с ним на татар идти, но не мог, потому что сидел в башне. Бог даст, он наделит тебя землёй, мужиками, посвятит в рыцари и заступится за тебя перед королём. Добрый это заступник — увидишь! Что?
Збышко слушал молча, а Мацько, словно подогретый собственными словами, продолжал:
— Не сгинуть тебе молодым, а вернуться в Богданец. А как вернёшься, сразу женись, чтобы наш род не пресёкся. Вот когда дети будут, тогда сможешь Лихтенштейна на смерть вызвать, а до тех пор берегись мстить, потому что если подстрелят тебя где в Пруссии, как меня, тогда уж никакого спасения не будет. Бери же кафтан, бери капюшон и ступай с Богом.
С этими словами Мацько встал и начал раздеваться, но Збышко тоже поднялся, остановил его и сказал:
— Не сделаю я того, чего вы от меня хотите, так мне помоги Бог и святой крест.
— Почему? — спросил изумлённый Мацько.
— Потому что не сделаю.
А Мацько даже побледнел от волнения и гнева.
— Лучше бы ты на свет не родился.
— Вы уже говорили кастеляну, — сказал Збышко, — что свою голову за мою отдаёте.
— Откуда знаешь?
— Пан из Тачева мне сказал.
— Ну и что из того?
— Что? А что вам кастелян ответил, что позор пал бы на меня и на весь наш род? Разве не больший был бы позор, если бы я отсюда бежал, а вас здесь на расправу закону оставил?
— На какую расправу? Что мне закон сделает, коли я и так помру? Имей разум, ради Божьего милосердия!
— Тем более. Пусть меня Бог покарает, если я вас, старого и больного, здесь брошу. Тьфу, позор!..
Настало молчание; слышно было только тяжёлое, хриплое дыхание Мацька да оклики лучников, стоявших на страже у ворот. На дворе уже была глубокая ночь.
— Слушай, — заговорил наконец Мацько сломленным голосом. — Не было позором князю Витольду бежать так из Крева — не будет и тебе…
— Эх! — ответил с некоторой грустью Збышко. — Князь Витольд — великий князь: у него корона из королевских рук, богатство и власть, а я — бедный шляхтич, у меня только честь…
Помолчав, он воскликнул, словно с внезапным взрывом гнева:
— Да неужели вы не понимаете, что я вас тоже люблю, и что вашу голову за свою не отдам?
На это Мацько поднялся на дрожащих ногах, вытянул вперёд руки — и, хоть нрав тогдашних людей был твёрд, словно кованый из железа, — вдруг зарыдал раздирающим голосом:
— Збышко!
А на следующий день судебные слуги начали свозить на рынок брёвна для эшафота, который должен был быть воздвигнут напротив главных ворот ратуши.
Княгиня, однако, ещё совещалась с Войцехом Ястшембцем, со Станиславом из Скарбимежа и с другими учёными канониками, сведущими как в писаном, так и в обычном праве. К этим усилиям её ободряли слова кастеляна, который заявил, что если бы для него нашли «право или предлог», он не преминул бы освободить Збышка. Поэтому долго и усердно советовались, нельзя ли что-нибудь найти, и хотя ксёндз Станислав приготовил Збышка к смерти и дал ему последние святые таинства, однако прямо из подземелья вернулся ещё раз на совещание, которое длилось почти до рассвета.
Тем временем наступил день казни. С утра толпы стекались на рынок, потому что голова Збышка возбуждала большее любопытство, чем любая другая, а к тому же погода стояла чудесная. Среди женщин распространился слух о юном возрасте и необычайной красоте осуждённого, так что вся дорога, ведущая от замка, расцвела, словно цветами, целыми толпами разряженных горожанок; в окнах на рынке и в выступающих пристройках виднелись чепцы, золотые и бархатные налобники или светловолосые головы девушек, украшенные лишь венками из роз и лилий. Городские советники, хотя дело, собственно, к ним не относилось, вышли все, чтобы придать себе важности, и стали возле эшафота, сразу за рыцарством, которое, желая выказать сочувствие юноше, собралось гурьбой всего ближе к помосту. За ними пестрела толпа, состоявшая из мелких купцов и ремесленников в цеховых цветах. Школяры и вообще дети, оттесняемые назад, кружили, как назойливые мухи, среди толпы, втискиваясь всюду, где появлялось немного свободного места. Над этой сбитой массой голов людских возвышался помост, покрытый новым сукном, на котором стояли трое: сам палач, плечистый и грозный немец, одетый в красный кафтан и такой же капюшон, с тяжёлым обоюдоострым мечом в руке, и двое его подручных с обнажёнными руками и верёвками у пояса. У их ног стояли плаха и гроб, также обитый сукном. На башнях Панны Марии били колокола, наполняя город медным звоном и распугивая стаи галок и голубей. Люди смотрели то на дорогу от замка, то на помост и торчащего на нём палача с пылающим на солнце мечом, то, наконец, на рыцарей, на которых горожане всегда глядели с жадностью и почтением. На сей раз было на что посмотреть, потому что самые знаменитые встали в каре вокруг эшафота. Любовались шириной плеч и важностью Завиши Чёрного, его вороньими волосами, спадающими на плечи; любовались коренастой квадратной фигурой и кривыми ногами Зындрама из Машковиц, исполинским, почти сверхчеловеческим ростом Пашко Злодея из Бискупиц, грозным лицом Войцеха из Водзинка, красотой Добко из Олесницы, который в Торуни одолел на турнире двенадцать немецких рыцарей, и Зыгмунта из Бобовы, подобно прославившегося с венграми в Кошицах, и Кшона из Козих-Глув, и страшного в рукопашной схватке Лиля из Тарговиска, и Сляшка из Харбимовиц, который на бегу догонял коня. Общее внимание привлекал также Мацько з Богданьца с бледным лицом, поддерживаемый Флорианом из Корыницы и Марцином из Вроцимовиц. Все думали, что это отец осуждённого.
Но наибольшее любопытство возбуждал Повала из Тачева, который, стоя в первом ряду, держал на своей могучей руке Данусю, одетую во всё белое, с зелёным рутовым веночком на светлых волосах. Люди не понимали, что это значит и зачем эта одетая в белое девочка должна смотреть на казнь осуждённого. Одни говорили, что это сестра, другие угадывали в ней властительницу мыслей молодого рыцаря, но и эти не могли объяснить себе ни её наряда, ни её присутствия у помоста. Зато во всех сердцах вид её лица, похожего на румяное яблочко, но залитого слезами, вызывал сочувствие и волнение. В сбитых толпах народа начали роптать на непреклонность кастеляна, на суровость закона — и этот ропот постепенно переходил в прямо-таки угрожающий гул, а наконец то тут, то там стали раздаваться голоса, что если разрушить эшафот, казнь пришлось бы отложить.
Толпа оживилась и заволновалась. Передавали из уст в уста, что если бы король присутствовал, он, несомненно, помиловал бы юношу, который, как уверяли, не совершил никакой вины.
Но всё смолкло, когда дальние крики возвестили приближение королевских лучников и алебардщиков, между которыми шёл осуждённый. Вскоре процессия показалась на рынке. Шествие открывало похоронное братство, одетое в чёрные, до земли плащи и такие же покрывала на лицах с прорезанными отверстиями для глаз. Народ боялся этих мрачных фигур и при их виде умолк. За ними шёл отряд арбалетчиков, составленный из отборных литвинов, одетых в сыромятные лосиные кафтаны. Это был отряд королевской гвардии. Позади виднелись алебарды второго отряда, а в середине, между судебным писарем, который должен был читать приговор, и ксёндзом Станиславом из Скарбимежа, нёсшим распятие, шёл Збышко.
Все глаза теперь устремились на него, и из всех окон и пристроек высунулись женские фигуры. Збышко шёл, одетый в свою добытую в бою белую «яку», шитую золотыми грифонами и украшенную золотой бахромой внизу, и в этом блестящем наряде казался толпе каким-то княжичем или пажом из знатного дома. По росту, по плечам, видным под облегающей одеждой, по крепким бёдрам и широкой груди он казался вполне зрелым мужем, но над этой фигурой мужа возвышалась почти детская голова — и молодое лицо с первым пушком над губой — и вместе с тем прелестное лицо королевского пажа с золотыми волосами, остриженными ровно над бровями и отпущенными длинно на плечи. Он шёл ровным, упругим шагом, но с побледневшим челом. Иногда глядел на толпу словно сквозь сон, иногда поднимал глаза к церковным башням, к стаям галок и к раскачивающимся колоколам, вызванивавшим ему последний час; порой на лице его отражалось словно удивление, что эти звуки и бабий плач, и вся эта торжественность — всё для него. На рынке он наконец увидел издали помост и на нём красный силуэт палача. Тогда он вздрогнул и перекрестился — ксёндз же в тот же миг подал ему для поцелуя распятие. На несколько шагов дальше ему под ноги упал пучок васильков, брошенный молодой девушкой из простонародья. Збышко нагнулся, поднял его, а затем улыбнулся девушке, которая разразилась громким плачем. Но он, видимо, подумал, что перед этими толпами и перед женщинами, машущими платками из окон, нужно умереть мужественно и оставить по себе по крайней мере память «удалого парня», поэтому напряг всё мужество и волю, резким движением откинул волосы назад, поднял голову ещё выше и пошёл гордо, почти как идёт победитель после оконченных рыцарских ристаний, когда его ведут за наградой. Однако продвигались они медленно, потому что толпа перед ними становилась всё больше и неохотно расступалась. Напрасно литовские арбалетчики, шедшие в первом ряду, то и дело кричали: «Эйк шалин, эйк шалин!» (прочь с дороги). Никто не хотел понимать, что значат эти слова, и становилось всё теснее. Хотя тогдашнее краковское мещанство на две трети состояло из немцев, однако кругом раздавались грозные проклятья Кшижакам: «Позор, позор! Чтоб сгинули эти крестовые волки, если из-за них будут детей здесь истреблять! Срам для короля и королевства!» Литвины, видя сопротивление, сняв натянутые арбалеты с плеч, начали исподлобья поглядывать на народ, но не смели стрелять в гущу без приказа. Однако капитан выслал вперёд алебардщиков — алебардами легче было прокладывать дорогу — и таким образом они добрались до рыцарей, стоявших каре вокруг эшафота.