Tellura
← Вернуться к роману

II (1/2)

Глава 90 · 2016 слов · ~11 мин чтения

II.

Рыцарь Арнольд, узнав наутро о побеге орденской служки, усмехнулся в усы, но сказал то же, что и Мацько: что либо ее волки съедят, либо литвины убьют. И вправду, это было вероятно, потому что местное население, литовского происхождения, ненавидело Орден и всё, что с ним соприкасалось. Крестьяне частью убежали к Скирвойлло, частью взбунтовались и, перебив там и сям немцев, попрятались вместе с семьями и скотом в недоступных лесных чащобах. На другой день служку искали, но без толку, да и не слишком усердно, по той причине, что Мацько и Збышко, занятые иным, не отдали достаточно строгих приказов. Им не терпелось ехать в Мазовше, и они хотели выступить на рассвете, но не могли этого сделать, так как Дануся под утро крепко уснула, и Збышко не велел ее будить.

Он слышал, как она «хныкала» ночью, догадывался, что не спала, и теперь многое сулил себе от этого сна. Дважды пробирался он к избе и дважды видел при свете, проникавшем в щели между бревнами, ее закрытые глаза, приоткрытый рот и яркий румянец на лице, какой бывает у крепко спящих детей. Сердце у него таяло от умиления, и он говорил ей: «Дай тебе Бог отдых и здоровье, цветочек мой милый!» А потом добавлял: «Кончилась твоя беда, кончились слезы, а даст Господь Иисус милосердный, так и счастье настанет, как эти речные воды, что не переплыть».

К тому же, имея простую и добрую душу, он возносил ее к Богу и спрашивал себя: чем бы отблагодарить, чем бы расплатиться, что бы какому костеру пожертвовать из достатка, из зерна, из стад, из воска или из иных подобных угодных Божьей силе вещей? Он даже тотчас дал бы обет и перечислил точно, что жертвует, но предпочел подождать: не зная, в каком здоровье Дануся проснется и проснется ли в памяти, он еще не был уверен, будет за что благодарить.

Мацько, хотя понимал, что они будут в полной безопасности только в землях князя Януша, тоже считал, что не следует нарушать покой Дануси, который мог стать для нее спасением, а потому держал наготове батраков и коней, но ждал.

Однако когда прошёл полдень, а она всё ещё спала, они начали беспокоиться. Збышко, который то и дело заглядывал в щели и в дверь, наконец вошел в избу в третий раз и сел на чурбак, который вчера вечером служка притащила к постели и на котором переодевала Данусю.

Он сел и вгляделся в нее, она же не открыла глаз, но спустя время, какое нужно, чтобы неторопливо прочесть «Отче наш» и «Богородице Дево», губы ее дрогнули, и она прошептала, словно видя сквозь сомкнутые веки:

— Збышко...

Он тотчас бросился перед ней на колени, схватил ее исхудавшие руки и, целуя их в исступлении, заговорил прерывающимся голосом:

— Слава Богу! Дануся! Ты узнала меня!

Голос его разбудил ее окончательно, она села на постели и уже с открытыми глазами повторила:

— Збышко...

И начала моргать, а затем оглядываться вокруг, словно в удивлении.

— Ты уже не в неволе! — говорил Збышко. — Я вырвал тебя у них, и мы едем в Спихув!

Но она высвободила руки из его рук и сказала:

— Всё это из-за того, что не было батюшкиного позволения. Где госпожа?

— Очнись же, ягодка. Княгиня далеко, а мы отняли тебя у немцев.

На это она, словно не слыша этих слов и как будто что-то вспоминая:

— Отобрали у меня и лютню и о стену разбили — эх!

— Ради Бога! — воскликнул Збышко.

И тут только заметил, что глаза у нее бессознательные и блестящие, а щеки пылают. В ту же минуту мелькнула у него мысль, что она, возможно, тяжело больна и бредит в горячке.

Сердце у него заколотилось от ужаса, холодный пот выступил на лбу.

— Дануся! — сказал он. — Ты меня видишь и понимаешь?

А она ответила тоном смиренной просьбы:

— Пить!.. Воды!

— Иисусе милосердный!

И выскочил из горницы. Перед дверью он столкнулся со старым Мацько, который как раз вошел взглянуть, как там дела, и, бросив ему одно слово: «Воды!» — стрелой побежал к ручью, протекавшему неподалеку среди лесных зарослей и мхов.

Через мгновение он вернулся с полным сосудом и подал его Данусе, которая принялась жадно пить. Еще раньше в горницу вошел Мацько и, взглянув на больную, заметно помрачнел.

— В горячке она! — сказал он.

— Да! — простонал Збышко.

— Понимает, что ты говоришь?

— Нет.

Старик нахмурил брови, потом поднял руку и начал тереть ладонью шею и затылок.

— Что делать?

— Не знаю.

— Есть только одно... — начал Мацько.

Но Дануся прервала его в эту минуту. Допив, она уставилась на него своими расширенными от жара зрачками, а потом сказала:

— И я вам тоже не согрешила. Смилуйтесь же надо мной!

— Есть у меня милосердие к тебе, дитя, и только добра тебе желаю, — ответил с некоторым волнением старый рыцарь.

А потом Збышку:

— Слушай. Ей здесь оставаться ни к чему. Как ее ветер обвеет да солнышко пригреет, может, ей и полегчает. Не теряй, парень, головы, а бери ее в ту же колыбель, в которой ее везли, или на седло — и в путь! Понял?

Сказав это, он вышел из избы, чтобы отдать последние распоряжения, но едва взглянул перед собой, как вдруг остановился как вкопанный.

Сильный отряд пешего люда, вооруженного копьями и бердышами, окружал со всех сторон, словно стеной, избу, курганы и поляну.

— Немцы! — подумал Мацько.

Ужас наполнил его душу, но в мгновение ока он схватился за эфес меча, стиснул зубы и стоял так, похожий на дикого зверя, который, внезапно окруженный собаками, готовится к отчаянной обороне.

А тут от кургана пошел к нему огромный Арнольд с каким-то другим рыцарем и, приблизившись, сказал:

— Быстрое колесо фортуны. Я был вашим пленником, а теперь вы — мои.

Сказав это, он с гордостью посмотрел на старого рыцаря, как на существо ниже себя. Он не был человеком совсем злым или слишком жестоким, но имел общий всем крестоносцам недостаток: будучи человечными и даже обходительными в несчастье, они никогда не умели сдерживать ни презрения к побежденным, ни безграничной гордыни, когда чувствовали за собой большую силу.

— Вы — пленники! — повторил он надменно.

А старый рыцарь мрачно огляделся вокруг. В груди его билось не только не робкое, но даже чересчур дерзкое сердце. Если бы он был в доспехах на боевом коне, если бы при нем был Збышко и если бы оба они держали в руках мечи, топоры или те страшные «древа», которыми так умело владела тогдашняя лехитская шляхта, он, возможно, попытался бы прорвать эту окружавшую его стену копий и бердышей. Ведь недаром заграничные рыцари кричали на поляков под Вильно: «Слишком вы смертью пренебрегаете!» — ставя им это даже в упрек. Но Мацько стоял сейчас перед Арнольдом пеший, один, без панциря, и, заметив, что челядь уже побросала оружие, и подумав, что Збышко в избе у Дануси совсем безоружен, понял, как человек опытный и в войне искушенный, что нет никакого выхода.

Поэтому он медленно вытащил корд из ножен, а затем бросил его под ноги тому рыцарю, что стоял рядом с Арнольдом. Тот же, с не меньшей, чем у Арнольда, гордостью, но вместе с тем и с благосклонностью, заговорил на хорошем польском языке:

— Ваше имя, пан? Я не велю вас вязать на честное слово, ибо вы, вижу, рыцарь посвященный и обошлись по-человечески с моим братом.

— Слово! — ответил Мацько.

И, назвав себя, спросил, позволено ли ему будет войти в избу и предупредить племянника, «дабы он чего безумного не учинил», затем, получив позволение, скрылся в дверях, а спустя некоторое время появился снова с «мизерикордией» в руке.

— Племянник мой и меча при себе не имеет, — сказал он, — и просит, чтобы, покуда вы в путь не тронетесь, мог он остаться при своей жене.

— Пусть остается, — сказал брат Арнольда, — я пришлю ему еду и питье, ибо в путь мы тронемся не сразу: народ утомлен, да и нам самим нужно подкрепиться и отдохнуть. Просим и вас, пан, к нам в компанию.

Сказав это, они повернули и пошли к тому самому костру, у которого Мацько провел ночь, но то ли из гордости, то ли из грубости, довольно между ними распространенной, пошли впереди, позволяя ему идти сзади. Но он, как большой бывалец, понимающий, какой надлежит соблюдать обычай в каждом случае, спросил:

— Вы приглашаете меня, пан, как гостя или как пленника?

Тут устыдился брат Арнольда, ибо остановился и сказал:

— Проходите, пан.

Старый рыцарь прошел, однако, не желая задеть самолюбие человека, от которого могло многое зависеть, сказал:

— Видно, пан, что вы не только знаете разные языки, но и обычаи имеете придворные.

На это Арнольд, понимавший лишь некоторые слова, спросил:

— Вольфганг, в чем дело и что он говорит?

— Дело говорит! — ответил Вольфганг, которому слова Мацько, видимо, польстили.

Затем они уселись у костра, и принесли еду и питье. Урок, данный немцам Мацьком, не пропал даром, ибо Вольфганг начинал угощение с него. Из разговора старый рыцарь узнал также, каким образом они попали в ловушку. Оказывается, Вольфганг, младший брат Арнольда, вел членовскую пехоту также против взбунтовавшихся жмудинов, к Готтесвердеру, однако эта пехота, происходившая из далекой комтурии, не могла поспеть за конницей, Арнольд же не нуждался ждать ее, зная, что по дороге встретит другие пешие отряды из городов и замков, более близких к литовской границе. По этой причине младший брат выступил на несколько дней пути позже — и как раз находился на тракте неподалеку от смолокурни, когда орденская служка, сбежав ночью, известила его о приключении, постигшем старшего брата. Арнольд, слушая этот рассказ, который ему пересказали по-немецки, усмехнулся с удовлетворением и наконец заявил, что ожидал, что такое может случиться.

Но хитрый Мацько, который в любом положении старался найти какой-нибудь выход, подумал, что будет полезно расположить к себе этих немцев, поэтому через минуту сказал:

— Тяжело всегда попасть в неволю, однако Бога благодарю, что отдал Он меня не в иные, а в ваши руки, ибо, право, вы — истинные рыцари и честь соблюдаете.

На это Вольфганг прикрыл глаза и кивнул головой, правда довольно чопорно, но с видимым удовольствием.

А старый рыцарь продолжал:

— И что язык наш так знаете! Дал вам, видно, Бог ум на всё!

— Язык ваш знаю, потому что в Члухове народ говорит по-польски, а мы с братом седьмой год служим у тамошнего комтура.

— А со временем и должность после него получите! Иначе и быть не может!.. Ведь ваш брат не говорит по-нашему так.

— Понимает немного, но не говорит. Брат обладает большей силой, хотя и я не убогий, но зато умом потупее.

— Эй! Не кажется мне и он глупым! — сказал Мацько.

— Вольфганг! Что он говорит? — спросил снова Арнольд.

— Хвалит тебя, — ответил Вольфганг.

— Конечно, хвалю, — добавил Мацько, — ибо он истинный рыцарь, а это главное! Скажу вам также чистосердечно, что хотел я сегодня отпустить его совсем на честное слово, пусть бы ехал, куда хочет, только бы хоть через год явился. Так ведь это между посвященными рыцарями подобает.

И он начал пристально вглядываться в лицо Вольфганга, но тот нахмурился и сказал:

— Отпустил бы, может, и я вас на поруки, если бы не то, что вы поганым псам против нас помогали.

— Неправда это, — возразил Мацько.

И снова начался такой же резкий спор, как вчера с Арнольдом. Старому рыцарю, однако, хотя он и был прав, приходилось труднее, ибо Вольфганг был действительно умнее старшего брата. Из этого спора вышла, впрочем, та выгода, что и младший узнал о всех щитинских злодеяниях, клятвопреступлениях и изменах, а также о судьбе несчастной Дануси. На эти подлости, которыми Мацько бросал ему в лицо, он ничего не мог ответить. Пришлось признать, что месть была справедливой и что польские рыцари имели право поступать так, как поступали, и наконец он сказал:

— Клянусь благословенными костями Либория! Не я буду жалеть Данвельда. Говорили о нем, что он чёрной магией занимался, но сила и справедливость Божья сильнее чёрной магии! Что касается Зигфрида, не знаю, тоже ли он дьяволу служил, но за ним я не погонюсь, ибо, во-первых, конницы у меня нет, а во-вторых, если он, как вы говорите, ту деву замучил, то пусть бы он и из ада не выглядывал.

Тут он потянулся и добавил:

— Боже, будь мне в помощь и при кончине!

— А с той несчастной мученицей как же будет? — спросил Мацько. — Неужели не позволите отвезти ее домой? Неужели ей в ваших подземельях умирать? Помыслите о гневе Божьем!..

Комментарии