Глава VII.
Збышко велел положить его на одну из захваченных телег, гружёных новыми колёсами и осями для той подмоги, что шла к замку. Сам пересел на другого коня, и вместе с Мацьком они двинулись дальше в погоню за бегущими Крестоносцами. Погоня была нетрудной: немецкие кони плохо годились для бегства, особенно по размокшей от весенних дождей дороге. Мацько, под которым была быстрая и лёгкая кобыла, взятая у убитого влодыки из Ленкавицы, уже через несколько станов обогнал почти всех жмудинов и вскоре настиг первого рейтара. Он окликнул его по рыцарскому обычаю: сдавайся в плен или поворачивай на бой. Но тот, притворяясь глухим, даже щит бросил, чтобы облегчить коня, и, пригнувшись, всаживал шпоры в бока. Тогда старый рыцарь со всего маху ударил его широким топором между лопаток и свалил с коня.
Так он мстил бегущим за тот предательский выстрел, что когда-то получил; те же неслись перед ним, словно стадо оленей, с невыносимым страхом в сердце и с единственным желанием — бежать от грозного мужа, а не биться и не обороняться.
Несколько человек ушли в лес, но один завяз у ручья — его жмудины затянули верёвками. За остальными целые толпы кинулись в чащу, где началась дикая охота, полная воплей, криков и перекличек. Долго еще звучали они в лесных глубинах, пока всех не переловили. После того старый рыцарь из Богданца, а с ним Збышко и Чех вернулись на первое побоище, где лежали вырезанные пешие кнехты. Трупы их уже обобрали донага, а некоторые были изувечены мстительными жмудинами. Победа была знатная, народ опьянел от радости. После последнего поражения Скирвойло под самым Готтесвердером уныние уже начало охватывать жмудские сердца, особенно потому, что обещанные Витольдом подкрепления приходили не так скоро, как надеялись; но теперь надежда и пыл вспыхнули с новой силой, точно пламя, когда подбросишь свежих дров на угли.
Погибших было слишком много — и жмудинов, и Крестоносцев, — чтобы хоронить всех, но Збышко велел выкопать копьями ямы для двух влодык из Ленкавицы, которые больше всего способствовали победе, и похоронить их под соснами, вырезав мечом кресты на коре. Затем, приказав Чеху стеречь господина де Лорша, который всё ещё был без сознания, он двинул людей и быстро пошёл тем же путём к Скирвойло, чтобы на всякий случай подать ему действенную помощь.
Но после долгого перехода наткнулся на пустое побоище, заваленное, как и прежнее, трупами жмудинов и Крестоносцев. Збышко легко понял, что грозный Скирвойло тоже одержал немалую победу: если бы он был разбит, они встретили бы Крестоносцев, идущих к замку. Однако победа, должно быть, была кровавая: дальше, за самим полем битвы, густо лежали тела павших. Опытный Мацько заключил из этого, что часть Крестоносцев сумела даже отступить после разгрома.
Скирвойло ли преследовал их, или нет — трудно было угадать, следы были путаны и перекрывали один другой. Но Мацько также решил, что битва произошла довольно давно, может быть, раньше, чем Збышкова; трупы почернели и вздулись, а некоторые уже были объедены волками, которые при приближении вооружённых людей разбегались в чащу.
Ввиду этого Збышко порешил не ждать Скирвойло и вернуться на прежнюю безопасную стоянку. Прибыв поздней ночью, он уже застал там жмудского вождя, который пришёл немного раньше. Обычно мрачное лицо его на этот раз озаряла зловещая радость. Сразу стал расспрашивать о битве, а узнав о победе, молвил голосом, похожим на карканье ворона:
— Тобой рад и собой рад. Не скоро придут подмоги, а если великий князь подоспеет, тоже будет рад — замок будет наш.
— Кого взял в плен? — спросил Збышко.
— Мелкую плотву, ни одной щуки. Была одна, было две — ушли. Зубастые щуки! Людей изранили и ушли.
— Мне Бог даровал одного, — ответил юноша. — Могущественный рыцарь и знаменитый, хоть и светский — гость.
А страшный жмудин обхватил себя за шею руками, потом правой сделал жест, словно показывая идущую вверх от шеи верёвку.
— Так ему будет! — сказал он. — Как и другим... так!
На это Збышко нахмурил брови.
— Слушай, Скирвойло, — сказал он. — Ни так, ни иначе ему не будет, потому что это мой пленник и друг. Вместе нас князь Януш посвящал, и пальцем тронуть его не дам.
— Не дашь?
— Не дам.
Они начали смотреть друг другу в глаза, хмуря брови; лицо Скирвойло сморщилось и стало похоже на голову хищной птицы. Казалось, оба сейчас взорвутся. Но Збышко, не желая ссоры со старым вождём, которого ценил и уважал, к тому же с сердцем, взволнованным событиями дня, вдруг схватил его за шею, прижал к груди и воскликнул:
— Или ты хотел бы отнять его у меня, а с ним и последнюю надежду? Зачем меня обижаешь?
Скирвойло не сопротивлялся объятиям, а наконец, высвободив голову из рук Збышка, начал исподлобья глядеть на него и тяжело дышать.
— Ладно, — сказал он после минуты молчания. — Завтра велю своих пленных повесить, но если какой тебе нужен, я тебе его тоже подарю.
Затем они обнялись ещё раз и разошлись в добром согласии, к великому удовольствию Мацька, который сказал:
— Злостью с ним, видно, ничего не сделаешь, а добротой можно, как воск, смять.
— Таков уж народ, — ответил Збышко. — Только Крестоносцы этого не знают.
И, сказав это, велел привести к огню господина де Лорша, который отдыхал в шалаше. Немного погодя его привёл Чех — без доспехов, без шлема, только в кожаном кафтане, на котором отпечатались полосы от панциря, и в красной шапочке на голове. Де Лорш уже знал от оруженосца, чей он пленник, но именно поэтому пришёл холодный, гордый, с лицом, на котором при свете пламени можно было прочесть упрямство и презрение.
— Благодари Бога, — сказал ему Збышко, — что Он отдал тебя в мои руки, потому что от меня тебе ничто не грозит.
И дружески протянул ему руку, но де Лорш даже не пошевелился.
— Не подаю руки рыцарям, которые опозорили рыцарскую честь, сражаясь с сарацинами против христиан.
Один из присутствующих мазуров перевёл его слова, смысл которых Збышко и так уже угадал. В первую минуту кровь в нём закипела, как кипяток.
— Глупец! — крикнул он, невольно хватаясь за рукоять кинжала милосердия.
А де Лорш поднял голову.
— Убей меня, — сказал он. — Знаю — вы не щадите пленных.
— А вы щадите? — воскликнул мазур, не в силах спокойно выносить таких слов. — А не повесили ли вы на берегу острова всех, кого взяли в предыдущей битве? Потому и Скирвойло вешает ваших.
— Так было сделано, — ответил де Лорш, — но то были язычники.
Однако в его ответе чувствовался какой-то стыд, и нетрудно было угадать, что в душе он такого поступка не одобряет.
Тем временем Збышко остыл и со спокойным достоинством сказал:
— Де Лорш! Из одних рук мы получили пояса и шпоры; ты меня знаешь и знаешь, что рыцарская честь мне дороже жизни и счастья. Послушай, что я тебе сейчас под клятвой святым Георгием скажу: многие из этих людей не со вчерашнего дня приняли крещение, а те, кто ещё не христиане, как к спасению, тянут руки к кресту. Но знаешь ли, кто им мешает, к спасению не допускает и крещения запрещает?
Мазур тут же перевёл слова Збышка, и де Лорш вопросительно посмотрел в лицо юноши.
Тот сказал:
— Крестоносцы.
— Не может быть! — воскликнул гельдернский рыцарь.
— Копьём и шпорами святого Георгия клянусь — Крестоносцы! Потому что, если бы здесь воцарился крест, они потеряли бы предлог для набегов, для господства над этой землёй и для угнетения этого несчастного народа. Ты ведь их узнал, де Лорш, и лучше всех знаешь, справедливы ли их поступки.
— Но я думал, что они искупают грехи, сражаясь с язычниками и склоняя их ко крещению.
— Они крестят их мечом и кровью, а не водой спасения. Прочитай эту грамоту — и сразу узнаешь, не обидчикам ли, не грабителям ли, не старшинам адским служишь ты против веры и христианской любви.
С этими словами он подал ему письмо жмудинов к королям и князьям, которое было повсюду распространено. Де Лорш взял его и начал пробегать глазами при свете огня.
И пробежал быстро, ибо не чуждо ему было нелёгкое искусство чтения. Затем он чрезвычайно изумился и сказал:
— Неужели всё это правда?
— Пусть Бог поможет мне и тебе — Он лучше всех видит, что я служу здесь не только своему делу, но и справедливости.
Де Лорш помолчал с минуту, потом сказал:
— Я твой пленник.
— Давай руку, — ответил Збышко. — Ты мне брат, а не пленник.
Они подали друг другу правые руки и сели за общую вечерю, которую Чех велел приготовить слугам. За едой де Лорш с неменьшим изумлением узнал, что Збышко, несмотря на охранные грамоты, не вернул Данусю и что комтуры отказались признать действительность глейтов из-за начала войны.
— Теперь я понимаю, зачем ты здесь, — сказал он Збышку. — И благодарю Бога, что Он отдал меня тебе в плен, ибо думаю, что за меня орденские рыцари отдадут тебе кого захочешь — иначе был бы великий крик на Западе, потому что я из могущественного рода...
Тут он вдруг хлопнул ладонью по шапочке и воскликнул:
— Всеми реликвиями из Ахена клянусь! Ведь во главе подкреплений, которые подходили к Готтесвердеру, стояли Арнольд фон Баден и старый Зигфрид де Лёве. Мы знаем это из писем, пришедших в замок. Неужели их не взяли в плен?
— Нет! — вскочив, сказал Збышко. — Никого из значительных! Но, ей-богу, ты сообщаешь мне великую новость. Ей-богу! Есть другие пленные, у которых я узнаю, прежде чем их повесят, не было ли при Зигфриде какой-нибудь женщины.
И он начал кричать слугам, чтобы светили лучиной, и побежал туда, где находились пленные, взятые Скирвойло. Де Лорш, Мацько и Чех побежали вместе с ним.
— Слушай! — говорил ему на ходу гельдернец. — Отпусти меня на честное слово, я сам буду искать её по всей Пруссии, а когда найду, вернусь к тебе, и тогда ты обменяешь меня на неё.
— Если жива! Если жива! — ответил Збышко.
Но тем временем они добежали до места, где были пленные Скирвойло. Одни лежали навзничь, другие стояли у пней, жестоко прикрученные к ним лыком. Лучина ярко освещала голову Збышка, и все глаза несчастных обратились к нему.
Вдруг из глубины раздался громкий, полный ужаса голос:
— Господин мой и защитник! Спаси меня!
Збышко выхватил из рук слуги пару горящих щепок, подскочил с ними к дереву, из-под которого доносился голос, и, подняв их вверх, воскликнул:
— Сандерус!
— Сандерус! — повторил с изумлением Чех.
А тот, не в силах пошевелить связанными руками, вытянул шею и снова принялся взывать:
— Смилуйтесь!... Я знаю, где дочь Юранда!... Спасите меня!