VI.
Князь первым взял слово на совете и молвил так:
— Беда, что нет у нас никакого письма, ни свидетельства против комтуров. Ибо хоть подозрение наше кажется справедливым, и я сам думаю, что Юрандовну они схватили, а не кто иной, но что с того? Отопрутся. А если великий магистр спросит, какие у нас доказательства, что мы ему предъявим? Ба! еще письмо Юранда говорит в их пользу.
Тут он обернулся к Збышеку:
— Ты говоришь, что это письмо они у него вынудили. Может статься, и верно, ибо будь на их стороне правда, не помог бы тебе Бог против Ротгира. Но раз вынудили одно, могли вынудить и два. Может, и впрямь есть у них от Юранда свидетельство, что невиновны они в похищении несчастной девушки. А в таком случае покажут его магистру — и что тогда?
— Они же сами признали, милостивый государь, что Дануську, мол, у разбойников отбили и что она у них.
— Это знаю. Но теперь говорят, что ошиблись, что то была другая девушка, а лучшее доказательство — сам Юранд от нее отрекся.
— Отрекся, потому что показали ему другую, чем и привели его в ярость.
— Верно, так оно и было, но они могут сказать, что это лишь наши догадки.
— Их вранье, — молвил Миколай из Длуголаса, — словно лес. С краю еще что-то видно, но чем глубже, тем чаща гуще, так что человек заблудится и вовсе путь потеряет.
Затем он повторил свои слова по-немецки пану де Лоршу, и тот сказал:
— Сам великий магистр лучше их, и брат его, хоть душа у него дерзкая, но к рыцарской чести чуток.
— Так и есть, — ответил Миколай. — Магистр — человек человечный. Не умеет он унять ни комтуров, ни Капитула и не может помочь тому, что всё в Ордене на людских обидах держится, но он им не рад. Поезжайте, поезжайте, рыцарь де Лорш, и расскажите ему, что здесь творилось. Чужих они больше стыдятся, чем своих; не хотят, чтобы о их изменах и бесчестных делах рассказывали при чужеземных дворах. А когда магистр спросит вас о доказательствах, скажите ему так: «Познать истину — Божье дело, а человеческое — искать ее; так что если хочешь, государь, доказательств, то ищи их сам: вели обыскать замки, допроси людей, позволь нам искать, ибо глупость и сказка, будто ту сироту схватили лесные разбойники».
— Глупость и сказка, — повторил де Лорш.
— Ибо разбойники не подняли бы руки на княжеский двор, ни на Юрандово дитя. А если бы даже и схватили, то ради выкупа, и сами бы известили, что она у них.
— Всё это я скажу, — ответил лотарингец, — и де Бергова тоже разыщу. Мы из одной страны, и хоть я его не знаю, говорят, что он вроде как родственник графа Гельдернского. Он был в Щитно, пусть магистру расскажет, что видел.
Збышек кое-что понял из этих слов, а что не понял, то перевел ему Миколай, и он схватил вполоборота пана де Лорша и прижал к груди так, что рыцарь даже крякнул.
Князь же молвил Збышеку:
— А ты непременно хочешь тоже ехать?
— Непременно, милостивый государь. Что же мне еще делать? Хотел я Щитно брать, хоть зубами стены грызть, но как же мне без дозволения войну начинать?
— Кто бы войну без дозволения начал, под палаческим бы мечом каялся, — сказал князь.
— Вестимо, закон есть закон, — ответил Збышек. — Ба! Хотел я потом вызвать на поединок всех, кто был в Щитно, но люди сказывали, что Юранд накрошил их там как волов, и я не знал, кто жив, а кто убит... Ибо, так помоги мне Бог и святой Крест, как я Юранда до последнего вздоха не покину!
— Это благородно говоришь, и ты мне полюбился, — сказал Миколай из Длуголаса. — А что ты в Щитно сам не полетел, так видно, что и разум у тебя есть, потому что и глупый догадался бы: не держат они там ни Юранда, ни его дочери, а должно быть, увезли их в другие замки. Бог наградил тебя Ротгиром за то, что ты сюда приехал.
— Ну да! — сказал князь. — Как слышно было от Ротгира, из тех четверых в живых остался один только старый Зигфрид, а других Бог уже покарал твоей либо Юрандовой рукой. Что до Зигфрида — тот подлее прочих, но, может быть, самый жестокий из всех. Плохо, что Юранд и Дануська в его руках, и надо их поскорее спасать. А чтобы и с тобой беды не случилось, дам тебе к магистру письмо. Слушай же хорошенько и понимай: едешь ты не как посол, а как посланник, а я магистру пишу так: «Коли в свое время на нашу особу, потомка их благодетелей, покушались, то похоже, что и Юрандовну схватили, тем паче имея злобу на Юранда. Прошу потому магистра, чтобы велел искать ее прилежно, и если желает моей дружбы, немедля отдал ее тебе в руки».
Збышек, услышав это, бросился князю в ноги и, обхватив его колени, начал говорить:
— А Юранд, милостивый государь, а Юранд? Заступитесь и за него! Если у него смертельные раны, пусть хоть у себя на дедине, при детях умрет.
— Есть и о Юранде, — милостиво ответил князь. — Должен выслать магистр двух судей, а я двух, которые поступки комтуров и Юрандовы по законам рыцарской чести рассмотрят. А те, в свою очередь, выберут еще одного, чтобы был у них главным, и как все порешат, так и будет.
На этом совет закончился, и Збышек простился с князем, ибо им скоро предстояло отправиться в путь. Но перед тем как разойтись, опытный и знающий крестоносцев Миколай из Длуголаса отвел Збышека в сторону и спросил:
— А того слугу, чеха, возьмешь с собой к немцам?
— Конечно, он от меня не отступится. А что?
— Жалко мне его. Парень ты видный, но смекни, что я тебе скажу: ты из Мальборка голову целой вынесешь, разве что, сражаясь там, наткнешься на того, кто сильнее, а его погибель верна.
— А отчего?
— Потому что псы-изменники обвинили его, будто он заколол де Фурси. Должно быть, писали магистру о его смерти и, верно, написали, что чех ту кровь пролил. Этого ему в Мальборке не простят. Ждет его суд и месть, ибо как убедишь магистра в его невиновности? А ведь он еще и Данвельду руку сломал, который был родственником великого шпитальника. Жалко мне его, и повторяю тебе: если он туда поедет, то на смерть.
— Не поедет он на смерть, я оставлю его в Спихуве.
Но вышло иначе, ибо появились причины, по которым чех в Спихуве не остался. Збышек и де Лорш отправились в путь со своими свитами на следующий же день. Де Лорш, которого ксёндз Вышонек освободил от обетов касательно Ульрики де Эльнер, ехал счастливый и весь поглощенный мыслями о красоте Ягеньки из Длуголаса, а потому молчаливый; Збышек же, не имея возможности говорить с ним о Дануське, да и потому еще, что они не очень-то понимали друг друга, разговаривал с Хлавой, который до сих пор ничего не знал о задуманном походе во владения крестоносцев.
— Едем в Мальборк, — сказал он, — а когда я вернусь, то в воле Божьей… Может, скоро, может, весной, может, через год, а может, и никогда, понял?
— Понимаю. Ваша милость едет, верно, и для того, чтобы тамошних рыцарей вызывать. И слава Богу, потому что при всяком рыцаре есть ведь оруженосец.
— Нет, — ответил Збышек. — Не для того я еду, чтобы их вызывать, разве само случится, а ты вовсе не поедешь, останешься дома, в Спихуве.
Услышав это, чех сперва опечалился страшно и начал жалобно сетовать, а потом давай просить молодого пана, чтобы тот его не оставлял:
— Я поклялся, что вашу милость не покину, поклялся на Крест и на честь. А если с вашей милостью какое несчастье случится, как я покажусь на глаза моей госпоже в Згожелицах! Смилуйтесь надо мной, чтобы я не опозорился перед ней.
— А разве ты не клялся ей, что будешь мне послушен? — спросил Збышек.
— Как же не так! Во всем, только не в том, чтобы уйти прочь. Если ваша милость меня прогонит, я поеду поодаль, чтобы в случае необходимости быть под рукой.
— Я тебя не гоню и не погоню, — ответил на это Збышек, — но разве не было бы мне неволей, если бы я не мог тебя никуда послать, хоть в самую дальнюю дорогу, ни отвязаться от тебя хотя бы на один день. Не будешь же ты стоять без перерыва надо мной, как палач над доброй душой! А что до битвы — как ты мне поможешь? Не говорю на войне, ибо на войне люди бьются толпой, а в поединке сам-друг уж не будешь ты за меня биться. Будь Ротгир сильнее меня, не на наших розвальнях была бы его броня, а моя — на его. А кроме того, знай, что с тобой мне там будет хуже и что ты можешь подвергнуть меня опасности.
— Как так, ваша милость?
И Збышек начал пересказывать ему то, что слышал от Миколая из Длуголаса: что комтуры, не желая признаваться в убийстве де Фурси, обвинили его и будут преследовать местью.
— А если тебя схватят, — сказал он в конце, — не оставлю же я тебя им как псам в глотку, из-за чего и сам могу голову сложить.
Нахмурился, услышав эти слова, чех, ибо чувствовал в них правду; однако же попытался еще вывернуть дело по-своему.
— Да тех, кто меня видел, уже и на свете нет: одних, как говорят, старый пан из Спихува побил, а Ротгира — ваша милость.
— Видели тебя слуги, которые тащились поодаль за ними, и жив тот старый крестоносец, который теперь, верно, в Мальборке сидит, а если не сидит, то приедет, ибо его, даст Бог, магистр призовет.
На это возразить было уже нечего, и они ехали в молчании до самого Спихува. Застали там полную боевую готовность, ибо старый Толима ожидал, что либо крестоносцы ударят на замок, либо Збышек, вернувшись, поведет их на выручку старому пану. Стража бодрствовала повсюду — на переходах через болота и в самом замке. Мужики были вооружены, а так как война была им не в новинку, то ждали немцев с охотой, обещая себе знатную добычу. В каштеляне принял Збышека и де Лорша ксёндз Калеб и тотчас после ужина показал ему пергамент с печатью Юранда, на котором собственноручно записал последнюю волю рыцаря из Спихува.
— Диктовал он мне ее, — сказал он, — в ту ночь, когда двинулся на Щитно. И не надеялся вернуться.
— А отчего же вы ничего не говорили?
— Ничего не говорил, потому что под тайной исповеди он мне открыл, что хочет сделать. Вечный покой даруй ему, Господи, и свет вечный да светит ему…
— Не читайте за него молитву. Он еще жив. Знаю это со слов крестоносца Ротгира, с которым я бился на дворе у князя. Был между нами суд Божий, и я убил его.
— Тем более Юранд не вернется… Разве только сила Божья!..
— Я еду с этим рыцарем, чтобы вырвать его из их рук.
— Знать, не знаешь ты крестоносных рук; я их знаю, ибо, прежде чем Юранд приютил меня в Спихуве, был я пятнадцать лет ксёндзом в их земле. Один Бог может спасти Юранда.
— И может помочь нам.
— Аминь.
Затем он развернул документ и начал его читать.
Юранд записывал все свои земли и все имение Данусе и ее потомству, а в случае бездетной смерти последней — ее мужу Збышеку из Богданца. В конце он поручал эту свою волю княжеской опеке: «дабы, если что было бы не по закону, княжеская милость в закон обратила». Концовка эта была добавлена потому, что ксёндз Калеб знался только с каноническим правом, а сам Юранд, занятый исключительно войной, только с рыцарским. После прочтения документа Збышеку ксёндз прочитал его старшим людям спихувской заставы, которые тотчас признали молодого рыцаря наследником и обещали ему послушание.
Думали они, что Збышек тотчас поведет их на выручку старому пану, и радовались, ибо бились в их груди сердца суровые и жадные до войны, а к Юранду привязанные. Потому великая печаль объяла их, когда они узнали, что останутся дома и что пан только с малой свитой отправится в Мальборк, и не на войну, а с жалобой. Разделял их печаль чех Гловач, хотя, с другой стороны, он был рад такому значительному приумножению Збышекова добра.
— Эх! кому бы была радость, — сказал он, — так старому пану из Богданца! И умел бы он здесь хозяйничать! Что там Богданец в сравнении с таким поместьем!
А Збышека в тот миг охватила внезапная тоска по дяде, такая, какая нападала на него часто, особенно в трудных и тяжких обстоятельствах жизни; поэтому, обернувшись к оруженосцу, он сказал без раздумий:
— Что тебе тут сидеть без дела! Поезжай в Богданец, письмо отвезешь.
— Если не идти с вашей милостью, то уж лучше поехать туда! — ответил обрадованный парень.
— Позови мне ксёндза Калеба, пусть выпишет, как следует, всё, что здесь было, а дядьке прочитает письмо плебан из Кшесьни или же аббат, если он в Згожелицах.
Но, сказав это, он хлопнул себя ладонью по молодым усам и добавил, говоря словно сам с собой:
— Ба!.. аббат!..
И тотчас перед глазами его промелькнула Ягенька — синеокая, темноволосая, статная как лань, а со слезами на ресницах! Стало ему неловко, и некоторое время он тер рукой лоб, но наконец сказал:
— Будет тебе грустно, девушка, но не хуже, чем мне.
Тем временем подошел ксёндз Калеб и тотчас уселся писать. Збышек подробно диктовал ему всё, что случилось с той минуты, как он прибыл на лесной двор. Ничего не утаил, ибо знал, что старый Мацько, когда хорошенько разберется в этих делах, в конце концов будет рад. Богданец и впрямь нельзя было и сравнивать со Спихувом, который был поместьем обширным и богатым, а Збышек знал, что Мацько всегда очень о подобных вещах пекся.
Но когда после долгих трудов письмо было написано и запечатано, Збышек снова позвал оруженосца, вручил ему его и сказал:
— А может, вернешься сюда с дядькой, чему я был бы весьма рад.
Но у чеха тоже был вид смущенный; он мялся, переминался с ноги на ногу и не уходил, пока молодой рыцарь не сказал:
— Если есть еще что сказать, говори.
— Хотел бы я, ваша милость… — ответил чех, — хотел бы вот еще спросить, как мне там людям рассказывать?
— Каким людям?
— Ну, не в Богданце, а в округе… Ибо они, верно, захотят узнать.
На это Збышек, который уже решил ничего не скрывать, взглянул на него пристально и сказал:
— Тебе не о людях речь, а о Ягеньке из Згожелиц.
А чех покраснел, потом слегка побледнел и ответил:
— О ней, пан.
— А откуда ты знаешь, не вышла ли она там за Чтана из Рогова или за Вилька из Бжозовой?
— Паненка не вышла ни за кого, — твердо ответил оруженосец.
— Мог ей аббат приказать.
— Аббат паненку слушается, а не она его.
— Так чего ж ты хочешь? Говори правду так ей, как и всем.
Чех поклонился и ушел немного злой.
— Дай Бог, — говорил он себе, думая о Збышеке, — чтобы она тебя забыла. Дай ей Бог еще лучшего, чем ты. Но если она тебя не забыла, то и ей скажу, что ты женат, но без жены и что, может, скоро овдовеешь.
Оруженосец, однако, был привязан к Збышеку и жалел Данусю, но Ягеньку любил превыше всего на свете, и с тех пор, как перед последней битвой в Цехануве узнал о Збышековой женитьбе, носил боль и горечь в сердце.
— Дай Бог, чтобы ты прежде овдовел! — повторил он.
Но затем другие, явно более сладкие мысли начали приходить ему в голову, ибо, спускаясь к коням, он говорил:
— Слава Богу, что хоть ноги ее обниму.
Тем временем Збышек рвался в дорогу, ибо его снедала лихорадка; и если он по необходимости не должен был заниматься другими делами, то просто терпел муки, думая без устали о Данусе и Юранде. Надо было, однако, остаться в Спихуве хотя бы на одну ночевку, хотя бы ради пана де Лорша и приготовлений, коих требовало такое долгое путешествие. К тому же он сам был утомлен сверх всякой меры — борьбой, бдением, дорогой, бессонницей, горем. Когда ночь стала совсем поздней, он бросился на жесткую Юрандову постель в надежде, что его посетит хоть короткий сон. Но не успел он заснуть, как к нему постучался Сандерус и, поклонившись, сказал:
— Пан, вы спасли меня от смерти, и было мне при вас хорошо, как давно уже не бывало. Бог даровал вам большое поместье, так что вы богаче прежнего, и спихувская казна не пуста. Дайте мне, пан, мошну какую-никакую, а я пойду в Пруссию, от замка к замку, и хоть мне там не очень безопасно, может, сослужу вам службу.
Збышек, который сперва хотел вышвырнуть его из горницы, задумался над этими словами и, вынув из стоявшей возле постели дорожной калиты увесистый кошель, бросил ему его и сказал:
— На, иди! Если ты шельма — обманешь, если честный — послужишь.
— Обману как шельма, пан, — сказал Сандерус, — но не вас, а послужу честно — вам.