Глава одиннадцатая.
Ягенка, вернувшись домой, тотчас отправила работника в Кшесьню — проведать, не случилась ли в корчме какая драка или не вызвал ли кто кого на поединок. Однако тот, получив на дорогу скойца, принялся пить с ксендзовскими слугами и не думал о возвращении. Второй, посланный в Богданец объявить Мацьку о приезде аббата, вернулся, исполнив поручение, и заодно сообщил, что видел Збышка, забавляющегося со старым хозяином в кости.
Это отчасти успокоило Ягенку: зная об опытности и ловкости Збышка, она не столько боялась для него вызова, сколько какой-нибудь внезапной тяжкой беды в корчме. Ей также хотелось поехать вместе с аббатом в Богданец, но тот воспротивился: он желал переговорить с Мацьком о закладе, а также и о другом, ещё более важном деле, при котором не хотел иметь Ягенку свидетельницей.
Впрочем, он собирался выехать на ночь. Узнав о счастливом возвращении Збышка, он пришёл в отличное расположение духа и велел своим клирикам-вагантам петь так, что лес дрожал, а в самом Богданце даже крестьяне высовывались из хат, глядя, не пожар ли или не нагрянул ли неприятель. Но ехавший впереди пилигрим с кривым посохом успокаивал их, объясняя, что едет духовное лицо высокого сана, — поэтому они кланялись ему, а некоторые даже осеняли себя крестным знамением.
Мацько и Збышко, заслышав гомон и пение, вышли до самых ворот ему навстречу. Некоторые из клириков уже бывали с аббатом в Богданце, но были и такие, которые, присоединившись недавно к компании, никогда дотоле его не видели. У тех упало сердце при виде убогого дома, который не шёл ни в какое сравнение с просторной усадьбой в Згожелицах.
Однако их ободрил вид дыма, поднимавшегося сквозь соломенную кровлю, а особенно они приободрились совсем, когда, войдя в горницу, почуяли запах шафрана и всяких мясных яств, а заодно приметили два стола, уставленных оловянными мисками, — хотя ещё пустыми, но такими огромными, что любой глаз повеселел бы при виде их. На меньшем столе блестело приготовленное для аббата блюдо, всё серебряное, и такая же, дивно изукрашенная резьбой, стопка — оба трофея, добытые вместе с прочими сокровищами у фризов.
Мацько и Збышко тотчас принялись звать к столу, но аббат, который плотно закусил перед отъездом в Згожелицах, отказался, тем более что его занимало другое. С первой же минуты прибытия он зорко и вместе с тем беспокойно поглядывал на Збышка, словно ища на нём следов драки; видя же спокойное лицо юноши, он заметно нетерпеливился и наконец не смог долее сдерживать любопытство.
— Пойдём в чулан, — сказал он, — о закладе потолкуем. Не перечьте, а не то прогневаюсь!
Тут он обернулся к клирикам и рявкнул:
— А вы сидеть смирно и под дверями не подслушивать!
Сказав это, он отворил дверь в чулан, куда едва мог протиснуться, и вошёл; следом вошли Збышко и Мацько. Там, усевшись на сундуках, аббат обратился к молодому рыцарю.
— Был ты с поворотом в Кшесьне? — спросил он.
— Был.
— Ну и что?
— А дал мессу за здоровье дяди — и всё.
Аббат нетерпеливо заёрзал на сундуке.
— Ах! — подумал он. — Не встретился он ни с Чтаном, ни с Вильком; может, их не было, а может, он их не искал. Ошибся я!
Но он был зол, что ошибся, что расчёт его подвёл, поэтому лицо его тотчас побагровело, и он начал сопеть.
— Давай о закладе говорить! — сказал он через минуту. — Есть у вас деньги?.. А то ведь моё поместье!
На это Мацько, который знал, как с ним обходиться, молча поднялся, открыл сундук, на котором сидел, вынул из него, видимо, заранее приготовленный мешок с гривнами и сказал:
— Мы люди бедные, но деньги у нас есть, и что следует — платим, как написано в «листе» и как я знаком креста святого сам засвидетельствовал. Если же вы пожелаете ещё доплаты за порядки и за скотину, то и спорить не станем, заплатим, сколько скажете, и в ноги вам, благодетелю нашему, поклонимся.
Сказав это, он поклонился ему в колени, и следом то же сделал Збышко. Аббат, ожидавший споров и торга, был весьма таким поведением застигнут врасплох и даже не совсем доволен, ибо во время торга он хотел поставить свои условия, а тем временем возможность ускользнула.
Поэтому, возвращая «лист», то есть закладную квитанцию, на которой Мацько был подписан знаком креста, он сказал:
— Что вы мне толкуете о доплате?
— А потому не хотим даром брать, — хитро ответил Мацько, зная, что чем больше в этом случае будет спорить, тем больше выиграет.
Тут аббат вскипел в мгновение ока:
— Ишь ты! Не хотят от родственников даром брать! Хлеб колет! Я не брал пустоши и не отдаю пустоши, а если мне вздумается этим вот мешком швырнуть, так я швырну!
— Этого вы не сделаете! — воскликнул Мацько.
— Не сделаю! Вот вам ваш заклад! Вот вам ваши гривны! Я дал, потому что такова моя милость, а захоти я оставить их на дороге, вам до того дела нет. Вот как не сделаю!
Сказав это, он ухватил мешок за верёвку и грохнул им об пол, так что из лопнувшего холста посыпались деньги.
— Спасибо! Спаси вас Бог, отец и благодетель! — начал кричать Мацько, который только и ждал этой минуты. — От другого бы не взял, но от родича и духовного лица — возьму!...
Аббат же глядел некоторое время грозно то на него, то на Збышка, наконец сказал:
— Я, хоть и гневаюсь, знаю, что делаю; так что держите, что получили, ибо предупреждаю вас: больше ни одного скойца не увидите.
— Мы и этого не ждали.
— Но знайте: что после меня останется, то возьмёт Ягенка.
— И землю? — наивно спросил Мацько.
— И землю! — рявкнул аббат.
При этом лицо Мацька вытянулось, но он овладел собой и сказал:
— Эх, что там о смерти думать! Дай вам Господь сто лет, а то и больше, а перед тем славное епископство.
— А хоть бы!.. Или я хуже других? — ответил аббат.
— Не хуже, а лучше.
Слова эти подействовали на аббата успокоительно, ибо гнев его вообще был скоротечен.
— Ну, — сказал он, — вы мне родственники, а она только крестница, но люблю и её, и Зыха с давних пор. Лучшего человека, чем Зых, нет на свете, и лучшей девки, чем Ягенка, тоже! Что кто скажет на них?
И он начал озираться вызывающим взглядом, но Мацько не только не отрицал, но поспешно подтвердил, что более достойного соседа во всём королевстве напрасно искать.
— А насчёт девки, — сказал он, — родную дочь больше бы не любил, чем её люблю. Её стараниями я выздоровел и этого до смерти не забуду.
— Я вам зла не желаю, потому что вы мои родственники, и потому придумал способ, чтобы то, что после меня останется, было и Ягенкиным, и вашим — понимаете!
— Дай Бог, чтобы так и сталось! — ответил Мацько. — Иисусе милостивый! Пешком бы пошёл от могилы королевы в Кракове на Лысую гору, чтобы древу Креста святого поклониться.
Обрадовался аббат искренности, с какой говорил Мацько, улыбнулся и сказал:
— Девка имеет право выбирать, ибо и пригожа, и приданое достойное, и род знатный! Что ей Чтан или Вильк, когда и воеводин сын был бы не слишком хорош. Но если бы я, не в пример, кого-нибудь сосватал — то за него бы пошла, потому что меня любит и знает, что плохого не посоветую.
— Хорошо будет тому, кого вы сосватаете, — сказал Мацько.
Но аббат обернулся к Збышку:
— А ты что?
— А я так же мыслю, как и дядя.
Честное лицо аббата просияло ещё больше; он хлопнул Збышка ладонью по лопатке, так что по чулану раздалось, и спросил:
— Зачем это ты у костёла ни Чтана, ни Вилька к Ягенке не допустил? А?
— Чтобы не думали, что я их боюсь, и чтобы вы тоже не подумали.
— Но святую воду ты ей подал.
— А подал.
Аббат хлопнул его во второй раз.
— Так... так её и бери!
— Бери её! — воскликнул, как эхо, Мацько.
На это Збышко подобрал волосы под сетку и ответил спокойно:
— Как же мне её брать, когда я перед алтарём в Тынце Дануське Юрандувне поклялся?
— Ты поклялся в павлиньих хохолках — так ищи их, а Ягенку бери сейчас.
— Нет, — ответил Збышко. — Когда она на меня ленту накинула, я поклялся, что возьму её в жёны.
Лицо аббата начало краснеть; уши посинели, а глаза полезли на лоб; он приблизился к Збышку и сказал слегка придушенным голосом:
— Твои клятвы — мякина, а я — ветер — понял? Вот!
И он дунул ему в голову так сильно, что волосник слетел, а волосы рассыпались в беспорядке по плечам и спине. Тут Збышко нахмурил брови и, глядя аббату прямо в глаза, сказал:
— В моей клятве моя честь, а над моей честью я сам страж!
Услышав это, непривычный к сопротивлению аббат до такой степени потерял дыхание, что на время лишился речи. Настала зловещая тишина, которую прервал наконец Мацько:
— Збышко! — воскликнул он. — Одумайся! Что с тобой?
Аббат тем временем поднял руку и, указывая на юношу, начал кричать:
— Что с ним? Я знаю, что с ним: душа в нём не рыцарская и не шляхетская, а заячья! Вот что: он Чтана и Вилька боится!
А Збышко, не терявший ни минуты хладнокровия, небрежно повёл плечами и ответил:
— Подумаешь! Я разбил им головы в Кшесьне.
— Бойся Бога! — воскликнул Мацько.
Аббат смотрел некоторое время на Збышка, выпучив глаза. Гнев боролся в нём с изумлением, а одновременно природный острый ум начал напоминать ему, что из этого избиения Вилька и Чтана он может извлечь пользу для своих замыслов.
Итак, немного остыв, он крикнул на Збышка:
— Почему ты не сказал?
— Потому что было стыдно. Я думал, что меня вызовут, как рыцарям подобает, на конный или пеший бой, но это разбойники, а не рыцари. Первый Вильк оторвал доску от стола, Чтан оторвал другую — и на меня! Что мне было делать? Я ухватил скамью, ну... и сами знаете!...
— Живы ли? — спросил Мацько.
— Живы, только замёрзли. Но при мне уже начали дышать.
Аббат слушал, тёр лоб, затем вдруг сорвался с сундука, на котором до того присел для лучшего размышления, и воскликнул:
— Погоди!... Я тебе сейчас кое-что скажу!
— А что вы скажете? — спросил Збышко.
— А то скажу, что если ты за Ягенку бился и людям из-за неё головы проламывал, то ты на самом деле её рыцарь, а не чей-то другой, и должен её взять.
Сказав это, он упёрся руками в бока и начал торжествующе поглядывать на Збышка, но тот только улыбнулся и сказал:
— Эх, хорошо я знал, зачем вы хотели натравить меня на них, но это вам совсем не удалось.
— Чем не удалось?.. Говори!
— Потому что я велел им засвидетельствовать, что самая пригожая и самая добродетельная девушка на свете — это Дануська Юрандувна, а они как раз вступились за Ягенку, и из-за этого вышла драка.
Услышав это, аббат стоял с минуту на месте, словно окаменел, и только по морганию глаз можно было понять, что он ещё жив. Вдруг он развернулся на месте, вышиб ногой дверь чулана, вбежал в горницу, там схватил кривой посох из рук пилигрима и принялся выгонять им своих «шпильманов», крича:
— На коня, скоморохи! На коня! Нога моя в этом доме не будет! На коня, кто в Бога верует! На коня!...
И снова вышибив дверь, вышел во двор, а испуганные клирики-ваганты за ним. Так, гурьбой кинувшись к сараю, они мигом начали седлать коней. Тщетно Мацько погнался за аббатом, тщетно просил, умолял, что он не виноват — ничего не помогло! Аббат, когда подали ему коня, вскочил на него без стремян и пустился в галоп с места, с развевающимися на ветру рукавами, похожий на огромную красную птицу. Клирики летели за ним в страхе, словно стая, следующая за вожаком.
Мацько глядел некоторое время им вслед, а когда они скрылись в лесу, медленно вернулся в горницу и сказал Збышку, уныло качая головой:
— Что же ты наделал!...
— Этого бы не случилось, если бы я уехал раньше, а что не уехал — так это из-за вас.
— Как это из-за меня?
— Ну, я не хотел вас, больного, покидать.
— А теперь что будет?
— А теперь поеду.
— Куда?
— В Мазуры, к Дануське... и искать павлиньи хохолки среди немцев.
Мацько помолчал минуту, потом сказал:
— «Лист» он отдал, но заклад записан в судебную книгу. Не простит нам теперь аббат ни скойца.
— Так пусть не прощает. Деньги у вас есть, а мне на дорогу не нужно. Ведь меня везде примут и коням дадут корм; а была бы у меня броня на спине да меч в руке, так мне больше ничего не надо.
Мацько задумался и начал обдумывать всё случившееся. Ничто не вышло по его мысли и по его сердцу. Он сам желал всей душой Ягенки для Збышка; однако понял, что не будет хлеба из этой муки и что, перед лицом гнева аббата, перед Зыхом и Ягенкой, наконец, перед дракой с Чтаном и Вильком, лучше, если Збышко уедет, чем будет причиной дальнейших раздоров и свар.
— Ах! — сказал он наконец. — Крестоносных голов тебе и так искать надо, так что, коль нет иного выхода, поезжай. Пусть будет по Божьей воле... Но мне надо сейчас же в Згожелице; может, как-нибудь умилостивлю Зыха и аббата... Зыха мне особенно жаль.
Тут он взглянул в глаза Збышку и спросил внезапно:
— А тебе Ягенку не жаль?
— Дай ей Бог здоровья и всего наилучшего! — ответил Збышко.
КОНЕЦ ЧАСТИ ВТОРОЙ.
Текст является общественным достоянием. Подробнее о лицензии на сайте автора: Генрик Сенкевич.