— Жить да не умирать в ваших Згожелицах! — молвил он.
— В Мочидолах почти такой же порядок, — ответил Зых. — Помнишь Мочидолы? Это ведь к Богданцу. Прежде наши отцы ещё ссорились из-за границ и посылали друг другу вызовы на битвы, но я-то ссориться не стану.
Тут он чокнулся со Збышком кубком мёда и спросил:
— А может, хочешь себе что-нибудь спеть?
— Нет, — сказал Збышко, — я с интересом вас слушаю.
— Згожелице, понимаешь, достанутся медвежатам. Лишь бы только когда-нибудь из-за них не передрались!
— Каким медвежатам?
— Ну, парням, братьям Ягеньки.
— Эге! Им не придётся зимой лапу сосать.
— Да уж. Но и Ягеньке в Мочидолах сала во рту не будет недоставать...
— Верно!
— А что не ешь и не пьёшь? Ягенька, налей и ему, и мне!
— Ем и пью, сколько могу.
— Если не сможешь — отстегни пояс... Красивый пояс! Вы, поди, и в Литве взяли изрядную добычу?
— Не жалуемся, — ответил Збышко, пользуясь случаем показать, что и наследники Богданца — не какие-нибудь захудалые влодыки. — Часть добычи мы продали в Кракове и взяли сорок гривен серебра...
— Побойся Бога! Да за это можно купить деревню.
— Там была одна миланская броня, которую дядя, уж думая, что помрёт, продал, а это, знаете...
— Знаю! Ну! Значит, стоило в Литву ходить. Я в своё время хотел, да побоялся.
— Чего? Кшижаков?
— Э, кто бы их боялся. Пока не убьют — чего бояться, а убьют — так и бояться некогда. Я боялся тех языческих божков, то есть чертей. В лесах их, говорят, как муравьёв.
— А где ж им сидеть, когда их капища пожгли?.. Раньше у них было вдоволь, а теперь они только грибами да муравьями и кормятся.
— Ты их видел?
— Сам я не видел, но слыхал, что люди видели... Высунет иной косматую лапу и трясёт ею из-за дерева, чтоб ему чего дали.
— То же самое рассказывал Мацько, — вставила Ягенька.
— А как же! Он и мне об этом в дороге говорил, — добавил Зых. — Ну, не мудрено! Ведь и у нас, хоть край давно христианский, иной раз что-то посмеивается в болотах.
Потом он обратился к Збышку:
— А может, отстегнул бы пояс да спел бы немного?
— Спойте вы, я вижу, что вам давно хочется, а может, панна Ягенька споёт?
— Будем петь по очереди, — воскликнул обрадованный Зых. — Есть ещё в доме парень, который нам подыгрывает на деревянной дудке. Позвать парня!
Позвали парня; он сел на табурет, вставил в рот свирель, растопырил на ней пальцы и стал поглядывать на присутствующих, выжидая, кому подыгрывать.
А они начали спорить — никто не хотел быть первым. Наконец Зых велел подать пример Ягеньке; та, хотя ей было очень совестно перед Збышком, встала с лавки, сложила руки под передником и запела:
Кабы у меня были Крылышки, как у гусочки, Полетела бы я За Яськом в Силезию!..
Збышко сперва широко открыл глаза, потом вскочил на ноги и крикнул громким голосом:
— А вы откуда это петь умеете?
Ягенька удивлённо посмотрела на него.
— Да ведь это все поют... Что с вами?
А Зых, решив, что Збышко хмелен, повернул к нему радостное лицо и сказал:
— Отстегнись! Сразу легче станет!
Но Збышко стоял мгновение с изменившимся лицом, потом, справившись с волнением, обратился к Ягеньке:
— Простите меня. Мне что-то неожиданно вспомнилось. Пойте дальше.
— А может, вам грустно слушать?
— Э, где там! — ответил он дрогнувшим голосом. — Я бы слушал это всю ночь.
Сказав это, он сел, закрыл рукой брови и умолк, боясь упустить хоть слово.
Ягенька спела второй куплет, но, закончив, заметила крупную слезу, катившуюся по пальцам Збышковой руки.
Тут она живо придвинулась к нему, села рядом и начала толкать его локтем:
— Ну? Что с вами? Не хочу, чтобы вы плакали. Говорите, что с вами?
— Ничего, ничего! — ответил со вздохом Збышко. — Много бы говорить... Что было, то прошло. Мне уже веселее.
— А может, выпьете сладкого вина?
— Добрая девушка! — воскликнул Зых. — Почему вы говорите друг другу «вы»? Говори ему: «Збышку», а ты ей: «Ягенька». Вы ведь с малых лет знакомы.
Потом обратился к дочери:
— Что он тебя когда-то отлупил, так это ничего!.. Теперь он так не сделает.
— Не сделаю! — весело сказал Збышко. — Пусть она меня теперь за это отлупит, если ей охота.
На это Ягенька, желая его окончательно развеселить, сжала ладонь в кулачок и, смеясь, принялась делать вид, что бьёт Збышка.
— Вот тебе за мой разбитый нос! На! На!
— Вина! — закричал расходившийся наследник Згожелиц.
Ягенька кинулась в чулан и через минуту принесла кувшин с вином, два красивых кубка, чеканенных серебряными цветами, работы вроцлавских золотых дел мастеров, и пару сырков, издали пахнувших.
Зыха, у которого уже шумело в голове, этот вид совершенно растрогал; он прижал кувшин к груди и, приняв его, видимо, за Ягеньку, начал говорить:
— Ой, доченька ты моя! Ой, бедная сиротка! Что я, горемыка, буду делать в Згожелицах, когда тебя у меня заберут, что я буду делать!..
— А её скоро надо будет отдавать! — воскликнул Збышко.
Зых же в мгновение ока от умиления перешёл к смеху:
— Хи-хи! А девке пятнадцать лет.
— Папочка, а то я уйду! — сказала Ягенька.
— Не уходи, с тобой хорошо.
Потом он принялся таинственно подмигивать Збышку:
— Двое к ней сватаются: один — Молодой Вильк, сын Старого Вилька из Бжозовой, другой — Чтан из Рогова. Если б они тебя здесь застали, тотчас принялись бы скрежетать на тебя зубами, как и друг на друга скрежещут.
— Ого! — сказал Збышко.
Потом обратился к Ягеньке и, говоря ей «ты» по приказу Зыха, спросил:
— А ты которого больше любишь?
— Никого.
— Вильк — парень сердитый, — заметил Зых.
— Пусть в другую сторону воет!
— А Чтан?
Ягенька начала смеяться.
— У Чтана, — говорила она, обращаясь к Збышку, — такая рожа в космах, как у козла, что и глаз не видать, и сала на нём столько, что на медведе.
А Збышко ударил себя по лбу, будто что-то вдруг вспомнив, и сказал:
— Кстати!.. Раз вы такие добрые, попрошу вас ещё об одном: нет ли у вас в доме медвежьего сала? Дяде нужно для лекарства, а в Богданце я не мог допытаться.
— Было, — сказала Ягенька, — но мальчишки вынесли во двор смазывать луки, и собаки всё подчистую съели. Чтоб им!
— Ничего не осталось?
— Дочиста вылизано!
— Ха! Тогда нет другого выхода, придётся в лесу поискать.
— Устройте облаву, медведей хватает, а если нужен охотничий снаряд, мы дадим.
— Где мне ждать! Поеду ночью к бортьям.
— Возьмите человек пять ловчих. Есть среди них мужики умелые.
— Не буду гурьбой ходить, ещё зверя спугнут.
— А как же? С арбалетом пойдёте?
— Да что я с арбалетом в лесу в потёмках сделаю? Месяц-то теперь не светит. Возьму вилы с зазубринами, добрый топор и пойду завтра один.
Ягенька помолчала мгновение, потом на лице её отразилось беспокойство.
— Ходил от нас в прошлом году охотник Бездух, и медведь его разодрал. Всегда это опасное дело, потому что он, если увидит человека ночью, а тем более у бортей, сразу на задние лапы встаёт.
— Если б убегал, так его бы не добыли, — ответил Збышко.
Тем временем Зых, который было задремал, вдруг проснулся и запел:
А ты, Куба, от работы, А я, Мацек, от охоты! Ты иди с сохой в поле, А я в рожь пойду на воле, Гоп! скок!
Потом к Збышку:
— Знаешь? Их двое: Вильк из Бжозовой и Чтан из Рогова... А ты...
Но Ягенька, боясь, как бы Зых не сказал чего лишнего, быстро приблизилась к Збышку и принялась расспрашивать:
— И когда ты пойдёшь? Завтра?
— Завтра, после заката солнца.
— А к каким бортьям?
— К нашим, богданецким, недалеко от ваших курганов, возле Радзикова болота. Сказывали мне, что там легко найти мишку.