Tellura
← Вернуться к роману

V (2/6)

Глава 119 · 2032 слов · ~11 мин чтения

— Так вот как? — спросил повеселевший Збышко.

Время ехали молча; наконец де Лорш поднял глаза к небу и промолвил: — Я звал вас на ужин, но, пока доедем, пожалуй, наступит завтрак.

— Месяц ещё светит, — ответил Збышко. — Едем.

Поравнявшись с Мацьком и Повалой, они двинулись дальше вчетвером по широкой лагерной улице — её всегда прокладывали между шатрами и кострами по приказу военачальников, чтобы проезд оставался свободным. Чтобы добраться до мазовецких хоругвей, стоявших на другом конце лагеря, пришлось пересечь её всю вдоль.

— Сколько Польша Польшей, — молвил Мацько, — таких войск ещё не видывала: стеклись народы со всех краёв земли.

— И ни один другой король таких не выставит, — ответил де Лорш, — ибо ни один не владеет столь могущественным государством.

Старый рыцарь обернулся к Повале из Тачева. — Сколько, говорите, пан, пришло хоругвей с князем Витольдом?

— Сорок, — ответил Повала. — Наших, польских вместе с мазурами, пятьдесят, но они не так многочисленны, как Витольдовы: у него порой и по нескольку тысяч людей под одним знаменем служит. Ха! Слышали мы: магистр сказал, что это сброд, годный более к ложке, чем к мечу; дай Бог, чтобы сказал он это в недобрый час, ибо я так думаю: эти литовские сулицы от кшижацкой крови покраснеют.

— А те, мимо которых мы сейчас едем, кто они? — спросил де Лорш.

— Это Татары; их привёл Витольдов данник Саладин.

— Хороши ли в бою?

— Литва умеет с ними воевать и немалую их часть покорила, оттого они и вынуждены прийти на эту войну. Но западному рыцарству с ними тяжело: в бегстве они страшнее, чем в схватке.

— Присмотримся к ним поближе, — сказал де Лорш.

И они поехали к кострам, вокруг которых сидели люди с совершенно голыми плечами, одетые, несмотря на летнюю пору, в овчинные тулупы шерстью вверх. Большая часть их спала прямо на голой земле или на мокрой, дымящейся от жара соломе, но многие сидели на корточках у горящих костров; некоторые коротали ночные часы, напевая в нос дикие песни и ударяя в такт одной конской берцовой костью о другую — отчего стоял странный и неприятный стук; у других были маленькие барабаны, или они бренчали по натянутым тетивам луков. Иные рвали только что вынутые из огня, дымящиеся и притом кровавые куски мяса и дули на них вздутыми синими губами. В общем, выглядели они так дико и зловеще, что их легче было принять за каких-то ужасных лесных чудовищ, нежели за людей. Дым от костров был едким от конского и бараньего жира, который в них таял; кроме того, вокруг распространялся несносный запах палёной шерсти, нагретых тулупов и приторный запах свежесодранных шкур и крови. С другой, тёмной стороны улицы, где стояли кони, несло их потом. Этих лошадок держали несколько сотен поблизости для разъездов; выщипав траву, они грызлись между собой, пронзительно визжа и храпя. Конюхи успокаивали их голосом и бичами из сыромятной кожи.

Опасно было забираться в одиночку в их среду — то была необычайно хищная дичь. Сразу за ними стояли немногим менее дикие ватаги бессарабов с рогами на головах, длинноволосых валахов, носивших вместо панцирей деревянные крашеные доски на груди и спине с неуклюжими изображениями упырей, скелетов или зверей; дальше — сербы, чей спящий сейчас лагерь днём на привалах звучал словно единая большая лютня: так много было в нём флейт, балалаек, волынок и разных музыкальных инструментов.

Горели огни, а с неба среди облаков, которые разгонял сильный ветер, светил яркий большой месяц; при этих бликах наши рыцари разглядывали лагеря.

За сербами стояла несчастная Жмудь, которая по зову Витольда поднималась на новые битвы. И теперь, словно предчувствуя, что доля её скоро кончится раз и навсегда, она пришла сюда, проникнутая духом самого Скирвойлло — одно имя которого повергало немцев в ярость и страх. Огни жмудские соприкасались напрямую с литовскими: ведь то был один народ, одни обычаи и язык.

Но при въезде в литовские лагеря мрачная картина поразила глаза рыцарей. Вот на сбитой из кругляков виселице качались два человеческих трупа; ветер раскачивал их, крутил и подбрасывал с такой силой, что даже балки виселицы жалобно скрипели. Кони, увидев трупы, всхрапнули и чуть присели на задние ноги; рыцари начали набожно креститься, а когда проехали, Повала сказал:

— Князь Витольд был вместе с королём, а я — при короле, когда привели этих преступников. Уже прежде наши епископы и паны жаловались, что Литва воюет слишком жестоко и даже церквей не щадит. И вот, когда их привели (а это были знатные люди, но Пресвятой Евхаристией они, видимо, пренебрегли), князя охватил такой гнев, что страшно было на него взглянуть, — и он велел их повесить. Эти бедняги сами должны были укрепить виселицу и сами повесились, и ещё один другого подгонял: «Ну же, скорее, а то князь ещё больше разгневается». И страх пал на всех Татар и литвинов: они боятся не смерти, а княжеского гнева.

— Да, помню, — сказал Збышко, — что в тот раз, когда в Кракове король прогневался на меня из-за Лихтенштейна, молодой князь Ямонт, который был королевским постельничим, тоже сразу посоветовал мне повеситься. И от доброго сердца давал совет, хотя я бы вызвал его за это на поединок на утоптанную землю, если бы не то, что мне и так должны были, как вы знаете, голову отрубить.

— Князь Ямонт уже научился рыцарским обычаям, — сказал Повала.

Так, беседуя, они миновали литовский лагерь и три блестящих русских полка — из них самым многочисленным был смоленский — и въехали в польский лагерь. Там стояло пятьдесят хоругвей — ядро и в то же время чело всех войск. Доспехи здесь были лучше, кони крупнее, рыцарство более обученное и ни в чём не уступающее западному. Силою членов тела, выносливостью к голоду, холоду и трудам эти наследники из Великой и Малой Польши превосходили даже более заботящихся об удобствах западных воинов. Обычаи у них были проще, панцири кованы грубее, но закалка больше, и их презрение к смерти и невероятное упорство в бою не раз уже в своё время удивляли прибывавших издалека французских и английских рыцарей.

Де Лорш, знавший польских рыцарей издавна, говорил так:

— Здесь вся сила и вся надежда. Помню, как в Мальборке не раз жаловались: в битве с вами каждую пядь земли нужно рекой крови искупать.

— Рекой же и теперь кровь потечёт, — ответил Мацько, — ибо Орден никогда до сих пор не собирал такой мощи.

На это Повала:

— Рассказывал рыцарь Корзбог, который ездил от короля к магистру с письмами, что Кшижаки говорят, будто ни римский Цезарь, ни какой король не имеют такой силы и что Орден мог бы завоевать все королевства.

— Ба, но нас всё-таки больше! — сказал Збышко.

— Так, но они легко оценивают Витольдово войско: мол, народ с грехом пополам вооружённый и от первого же удара рассыплется, как глиняный горшок под молотом. А правда ли это или нет, не знаю.

— И правда, и неправда! — заговорил рассудительный Мацько. — Мы со Збышком знаем их: вместе с ними воевали. Конечно, доспехи у них хуже и кони мелкие, оттого часто бывает, что под натиском рыцарства они гнутся, но сердца у них столь же храбрые, а то и мужественнее, чем у немцев.

— Скоро это покажется, — сказал Повала. — Королю всё время слёзы на глаза наворачиваются при мысли, что столько христианской крови прольётся, и до последнего мгновения он рад бы заключить справедливый мир, но гордость кшижацкая этого не допустит.

— Как есть! Знаю я Кшижаков, и все мы их знаем, — подтвердил Мацько. — Бог уже там уготовал весы, на которые положит кровь нашу и врагов нашего племени.

Они уже были неподалёку от мазовецких хоругвей, среди которых стояли шатры пана де Лорша, как вдруг посреди «улицы» заметили порядочную кучу людей, сбившихся вместе и глядящих на небо.

— Стойте там, стойте! — крикнул чей-то голос из середины толпы. — А кто говорит и что вы здесь делаете? — спросил Повала.

— Ксьондз Клобуцкий. А вы кто?

— Повала из Тачева, рыцари из Богданца и де Лорш.

— Ах, это вы, пан, — сказал таинственным голосом ксьондз, приближаясь к коню Повалы. — Взгляните только на месяц и посмотрите, что на нём делается. Вещая и чудная эта ночь!

Рыцари подняли головы и стали смотреть на месяц, который уже побледнел и был близок к закату.

— Ничего не могу разобрать! — сказал Повала. — А вы что видите?

— Монах в капюшоне бьётся с королём в короне! Смотрите! Вон там! Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Нам, грешным!

Вокруг наступила тишина — все затаили дыхание.

— Смотрите, смотрите! — кричал ксёндз.

— Правда! Что-то такое есть! — сказал Мацько.

— Правда, правда! — подтвердили другие.

— Ха! Король опрокинул монаха! — воскликнул вдруг ксьондз Клобуцкий. — Ногу на нём поставил! Благословен Иисус Христос.

— Во веки веков!

В ту же минуту большая чёрная туча закрыла месяц — и ночь стала тёмной; только свет костров дрожал кровавыми полосами поперёк дороги.

Рыцари тронулись дальше, а когда уже отъехали от толпы, Повала спросил: — Видели что-нибудь?

— Сперва ничего, — ответил Мацько, — но потом я ясно видел и короля, и монаха.

— И я.

— И я.

— Божий знак, — промолвил Повала. — Ха! Значит, несмотря на слёзы нашего короля, видно, мира не будет.

И они поехали дальше в молчании, с сердцами, полными торжественного трепета.

Но когда они уже были недалеко от шатра пана де Лорша, снова поднялся вихрь с такой силой, что в мгновение ока разметал костры мазуров. Воздух зароился тысячами головешек, горящих лучин и искр, и вместе с тем заволокся клубами дыма.

— Эй, дует жестоко! — говорил Збышко, одёргивая плащ, который ветер накинул ему на голову.

— А в вихре будто стоны и плач человеческий слышны.

— Скоро уже рассвет, но никто не знает, что день принесёт, — добавил де Лорш.

Под утро буря не только не утихла, но усилилась до такой степени, что невозможно было разбить шатёр, в котором король с начала похода привык ежедневно слушать три Святые Мессы. Наконец прибежал Витольд с просьбами и мольбами отложить богослужение до подходящего времени в лесном убежище и не задерживать похода. Так и было сделано по его желанию — ибо иначе быть не могло.

На восходе солнца войска двинулись лавой, а за ними — бескрайний обоз возов. Через час похода ветер утих, так что можно было развернуть хоругви. И тогда поля, насколько хватало глаз, покрылись словно разноцветным цветением.

Никакой взгляд не мог охватить полчищ и этого леса разнообразных знамён, под которыми полки продвигались вперёд. Так шла Земля Краковская под красной хоругвью с белым орлом в короне; то было главное знамя всего Королевства, великий знак для всех войск. Нес её Марцин из Вроцимовиц, герба Пулкоза, могучий и славный в мире рыцарь. За ней шли надворные отряды: один с двойным литовским крестом над собой, другой — с погоней. А под знаком святого Георгия тянулся могучий отряд наёмников и заграничных добровольцев, составленный по большей части из чехов и мораван. Многие из них пришли на эту войну, и даже вся сорок девятая хоругвь была исключительно из них составлена. То был народ — особенно в пехоте, что шла за копейщиками, — дикий, непокорный, но к бою так приученный и в схватке столь яростный, что всякие другие пехоты, соприкоснувшись с ними, отскакивали поскорее прочь, как пёс от ежа. Бердыши, косы, топоры и особенно железные цепы были их единственным оружием.

Рядом с мораванами и чехами шли под своими знаками шестнадцать хоругвей польских земель, в том числе одна перемышльская, одна львовская, одна галицкая и три подольские, а за ними пехоты этих же земель, по большей части вооружённые рогатинами и косами. Мазовецкие князья Януш и Земовит вели хоругви двадцать первую, вторую и третью. Тут же шли епископские, а затем панские, числом двадцать две. А именно: Яська из Тарнова, Ендрека из Тенчина, Спытка Леливы и Кржона из Острова, и Миколая из Михалува, и Збигнева из Бжезя, и Кржона из Козиглув, и Кубы на Конецполе, и Яська Лигензы, и Кмиты, и Заклики; а кроме них, родовые: Грифов, Бобовских и разных других, которые в битвах собирались под общим родовым гербом и вместе выкрикивали «клич».

И так расцвела под ними земля, как расцветают луга весной. Шла волна коней, волна людей, над ними лес копий с цветными флажками наподобие мелких цветов; а позади, в облаках пыли, городские и крестьянские пехоты. Знали, что «надо», и шли с охотным сердцем.

На правом же крыле разливались Витольдовы ватаги под хоругвями разного цвета, но с одинаковым изображением литовской погони. Никакой взгляд не мог охватить всех полчищ: они тянулись среди полей и лесов на ширину более немецкой мили.

Комментарии