III.
Однако война за Жмудь между крестоносцами и Витольдом слишком занимала людей в королевстве, чтобы они не расспрашивали о её ходе. Некоторые были уверены, что Ягайло придёт на помощь двоюродному брату и что скорого большого похода против Ордена следует ожидать. Рыцарство рвалось в бой, и по всем шляхетским усадьбам повторяли, что и немалое число краковских панов, заседавших в королевском совете, склоняется на сторону войны, полагая, что нужно раз и навсегда покончить с этим врагом, который никогда не желал довольствоваться своим, а о захвате чужого помышлял даже в те времена, когда его охватывал страх перед могуществом соседа.
Но Мацко, человек разумный и, как бывалый воин, многое видевший и познавший, не верил в скорую войну и нередко рассуждал так с молодым Яськом из Згожелиц и с другими соседями, которых встречал в Кшесьне:
— Пока жив магистр Конрад, ничего из этого не выйдет, ибо он умнее прочих и знает, что это была бы не обычная война, а словно бы резня: «твоя или моя смерть!» И к тому же он, зная королевскую силу, не допустит.
— Ба! А если король первый объявит войну? — спрашивали соседи.
Но Мацко качал головой:
— Видите ли... Я близко ко всему присматривался и кое-что сумел разгадать. Будь наш король из древнего рода, королей христианских от века, он, возможно, и ударил бы первым на немцев. Но наш Владислав Ягайло (не хочу я умалять его чести, ибо это достойный государь, которого да сохранит Бог в здравии), прежде чем мы избрали его королём, был Великим Князем Литовским и язычником; христианство он принял лишь недавно, а немцы раззвонили по свету, что душа в нём ещё языческая. Посему ему совершенно не пристало первому объявлять войну и проливать христианскую кровь. По этой причине он и Витольду на помощь не идёт, хоть у него руки чешутся, ибо знаю я также, что ненавидит он крестоносцев как проказу.
Такими речами Мацко снискал себе славу проницательного человека, который любую вещь способен изложить как на ладони. В Кшесьне его каждое воскресенье после мессы обступали кружком, а потом вошло в обычай, что тот или иной сосед, прослышав какую-нибудь новость, заезжал в Богданец, чтобы старый рыцарь растолковал ему то, чего обычная шляхетская голова не могла уразуметь. Тот же принимал всех гостеприимно и беседовал с каждым охотно, а когда наконец гость, наговорившись, уезжал, никогда не забывал проводить его такими словами:
— Дивитесь вы моему уму, но когда Збышко, даст Бог, вернётся, вот тогда вы подивитесь! Ему хоть в королевском совете заседать, такая это бестия башковитая и смышлёная!
И, внушая это гостям, под конец он внушил это и себе, а заодно и Ягеньке. Збышко издалека казался им обоим сказочным королевичем. Когда наступила весна, они уже едва могли усидеть дома.
Вернулись ласточки, вернулись аисты, коростели заскрипели по лугам, перепела закричали в зелёных всходах хлебов; ещё раньше прилетели журавлиные и чирковые стаи — один Збышко не возвращался. Но пока птица тянула с юга, с севера крылатый ветер приносил вести о войне. Говорили о битвах и многочисленных стычках, в которых изворотливый Витольд то побеждал, то бывал побит; говорили о больших потерях, которые причинили немцам зима и болезни. Наконец по всей стране разнеслась радостная весть, что доблестный Кейстутович взял Нове Ковно, то есть Готтесвердер, разрушил его, камня на камне и бревна на бревне не оставил. Мацко, когда до него дошло это известие, сел на коня и стремительно полетел в Згожелице.
— Ха! — говорил он. — Знакомы мне те края, ибо мы там со Збышком и со Скирвойлло крепко крестоносцев били. Там же был взят нами и этот почтенный де Лорш. Вот Бог и дал, что немчуркам нога подвернулась, ибо замок тот был труден для взятия.
Однако Ягенька ещё до приезда Мацко слышала о разрушении Нове Ковно и даже слышала кое-что ещё, а именно, что Витольд начал переговоры о мире. Эта последняя новость волновала её даже больше предыдущей, ибо, если бы мир был заключён, Збышко, если остался жив, должен был бы вернуться домой.
Вот она и начала расспрашивать старого рыцаря, можно ли этому верить, а тот, подумав, ответил ей так:
— От Витольда всего можно ожидать, ибо это человек, совершенно от других отличный, и, верно, из всех христианских государей самый хитрый. Когда ему нужно расширить свою власть в сторону Руси, он заключает мир с крестоносцами, а как добьётся там того, что задумал, снова хватает крестоносцев за горло! Не могут они сладить ни с ним, ни с этой несчастной Жмудью. То он отнимает её у них, то снова отдаёт — и не только отдаёт, но и сам помогает им её угнетать. Есть среди нас, да и в Литве, такие, кто ставят ему в вину, что он так играет кровью этого несчастного племени... И я бы, честно говоря, счёл это позором для него, не будь он Витольдом... Ибо иногда думаю: а вдруг он умнее меня и знает, что делает? Как-то я слышал от самого Скирвойлло, что он сделал из той земли вечно сочащуюся язву в крестоносном теле, чтобы оно никогда не выздоровело... Матери на Жмуди всё будут рожать, а крови не жаль, лишь бы не напрасно.
— Меня же только о том и забота, вернётся ли Збышко.
— Как Бог даст, но дай бог, чтобы ты, девушка, сказала это в счастливый час!
Однако прошло несколько месяцев. Пришли вести, что мир действительно заключён; хлеба стали жёлтыми, отяжелев от колосьев, засеянные гречихой полоски уже изрядно порыжели, а о Збышке ни слуху ни духу.
Наконец, после первых жатв, Мацко уже не мог дольше вытерпеть и объявил, что отправится в Спихув разузнать там вести, так как те края ближе к Литве, а заодно осмотреть хозяйство Чеха.
Ягенька напросилась ехать с ним, а так как он не хотел её брать, между ними начались споры, длившиеся целую неделю. И вот однажды вечером, когда они так препирались в Згожелицах, на двор усадьбы вихрем влетел мальчишка из Богданца — босой, на лошади без седла, без шапки на льняной чуприне, и крикнул им с крыльца, на котором они как раз сидели:
— Молодой пан вернулся!
Збышко и впрямь вернулся, но какой-то странный: не только исхудавший, опалённый полевым ветром, измождённый, но и равнодушный, немногословный. Чех, приехавший вместе с женой и с ним, говорил и за себя, и за него. Рассказывал он, что поход явно удался молодому рыцарю, ибо в Спихуве он возложил на гробы Дануси и её матери целый сноп рыцарских павлиньих и страусовых плюмажей. Вернулся он также с добычными конями и доспехами, из которых два были чрезвычайно ценными, хотя ужасно изрубленными ударами меча и топора. Мацко сгорал от любопытства, желая разузнать обо всём подробно из уст племянника, но тот только отмахивался и отвечал полусловами — а на третий день захворал и вынужден был лечь.
Оказалось, что у него был пробит левый бок и сломаны два ребра, которые, плохо сросшись, «мешали» ему при ходьбе и дыхании. Дала о себе знать и та хворь, которой он некогда страдал после случая с туром — а дорога из Спихува окончательно подорвала его силы. Всё это само по себе не было опасно — парень был молод и могуч, как дуб — но на него навалилась какая-то неимоверная усталость, словно все тяготы, которые он перенёс, только теперь начали давать о себе знать. Поначалу Мацко думал, что после двух-трёх дней отдыха в постели всё пройдёт, однако случилось обратное. Не помогли никакие смазывания, ни окуривания травами, которые рекомендовал местный овчар, ни отвары, присылаемые Ягенькой и ксёндзом из Кшесьни. Збышко становился всё слабее, всё более усталым и — всё печальнее.
— Что с тобой? Может, ты чего-нибудь хочешь? — допытывался старый рыцарь.
— Ничего не хочу — и мне всё равно, — отвечал Збышко.
И так шёл день за днём. Ягеньке пришло в голову, что тут, возможно, нечто большее, чем обычная «ломота», — и что юноша, видно, имеет какую-то тайну, которая его гнетёт, и она начала уговаривать Мацка попробовать ещё раз расспросить, что бы это могло быть.
Мацко согласился без колебаний, однако, подумав мгновение, сказал:
— А вдруг он тебе скорее расскажет, чем мне? Ведь любит — он тебя всё-таки любит, да и я заметил, что когда ты там вертишься по горнице, он за тобой глазами водит.
— Видели? — спросила Ягенька.
— Раз я сказал, что водит, значит, водит. А когда тебя долго нет, то и дело на дверь поглядывает. Ты его спроси.
На том и порешили. Однако оказалось, что Ягенька не умеет и не смеет. Лишь когда дошло до дела, она поняла, что ей пришлось бы говорить о Данусе и о любви Збышка к покойнице — а эти слова не шли у неё с языка.
— Вы хитрее, — сказала она Мацку, — и разума, и опыта у вас больше: говорите вы; я не могу.
И Мацко волей-неволей взялся за дело и как-то утром, когда Збышко казался несколько бодрее обычного, начал с ним такой разговор:
— Сказывал мне Хлава, что ты изрядную связку павлиньих хохолков в Спихуве в подземелье положил.
А тот, не отрывая глаз от потолка, на который, лёжа навзничь, смотрел, только кивнул головой в знак подтверждения.
— Ну! Господь Иисус тебе посчастливил: ведь и на войне легче найти всяких обозников, чем рыцарей... Кнехтов можешь набить сколько хочешь — но рыцаря поискать надо... Так сами, что ли, лезли под меч?
— Вызывал я разных несколько раз на ровное место, а однажды окружили меня в битве, — лениво ответил юноша.
— И добычного добра привёз изрядно...
— Частично князь Витольд одарил.
— Он всегда такой щедрый.
Збышко снова кивнул головой, явно не имея охоты продолжать разговор.
Но Мацко не сдавался и решил перейти к делу:
— Скажи мне по чести, — сказал он. — Когда ты уже накрыл теми хохолками гробики, тебе, должно быть, сильно полегчало?.. Человек всегда рад, когда обет исполнит... Рад был? А?
Збышко оторвал свои печальные глаза от потолка, уставился на Мацка и ответил как будто с некоторым удивлением:
— Нет.
— Нет? Побойся Бога! А я-то думал, что когда ты те души на небе порадуешь, так тому и конец.
А юноша на мгновение закрыл глаза, словно в задумчивости, и наконец ответил:
— Видно, ни к чему спасённым душам кровь человеческая.
Наступила минута молчания.
— Так зачем же ты на ту войну ходил? — спросил наконец Мацко.
— Зачем? — ответил с некоторым оживлением Збышко. — Я сам думал, что мне полегчает! Сам думал, что и Дануську, и себя порадую... А потом мне даже странно стало. Вышел я из подземелья от тех гробов, и так же мне тяжело было, как и прежде. Так оно, видно, и есть, что ни к чему спасённым душам кровь человеческая.
— Должно быть, кто-то тебе это сказал, потому что сам бы ты этого не придумал.
— Я сам додумался как раз из того, что мир не показался мне после того веселее, чем прежде. Ксёндз Калеб только подтвердил.
— Убить врага на войне — не грех, ба! даже похвальное дело, а ведь это враги нашего племени.
— Я и не считаю это за грех и не жалею их.
— Только всё Дануську?
— Ну да; как вспомню её, так и жаль. Но воля Божья! Лучше ей на небесном дворе — и я уже привык к этому.
— Так чего же ты не стряхнёшь с себя печали? Что тебе нужно?
— А я почём знаю...
— Отдыха у тебя вдоволь, и ломота скоро отпустит. Сходи в баню, выкупайся, выпей кружку мёду, чтобы пропотеть — и делу конец!
— Ну и что?
— И сразу повеселеешь.
— А где её взять? В себе я её не нахожу, а одолжить мне её никто не одолжит.
— Да ты что-то скрываешь!
Збышко пожал плечами.
— Веселья у меня нет, но и скрывать мне нечего.
И сказал он это так искренне, что Мацко сразу перестал подозревать его в тайне, а вместо того принялся гладить широкой ладонью по седой чуприне, как имел обыкновение делать всегда, когда над чем-нибудь крепко задумывался, и наконец сказал:
— Так я тебе скажу, чего тебе не хватает: у тебя одно кончилось, а другое ещё не началось — понимаешь?
— Не очень, но может быть! — ответил юноша.
И потянулся, как человек, которого охватывает сон.
Мацко, однако, был уверен, что угадал истинную причину, и был чрезвычайно рад, ибо совершенно перестал беспокоиться. Он также приобрёл ещё большую, чем прежде, веру в собственный ум и говорил себе в душе: «Не диво, что люди у меня совета спрашивают!»
А когда после того разговора, вечером того же дня, приехала Ягенька — ещё не успела она сойти с коня, как он сказал ей, что знает, чего Збышку не хватает.
Девушка мигом соскользнула с седла и принялась расспрашивать:
— Чего? Чего? Говорите!
— Ты именно и есть для него лекарство.
— Я? Какое?
А он обнял её за талию и начал шептать ей что-то на ухо, но недолго, ибо через мгновение она отскочила от него, как ошпаренная, и, спрятав пылающее лицо между чепраком и высоким седлом, воскликнула:
— Идите вы! Терпеть вас не могу!
— Как Бог свят, правду говорю, — сказал, смеясь, Мацко.