Tellura
← Вернуться к роману

VI

Глава 102 · 2740 слов · ~14 мин чтения

VI.

Ехали сухой дорогой на Хелмжу, а оттуда к Грудзёндзу, где остановились на ночь и день: великий магистр должен был рассудить тяжбу о рыбной ловле между замковым комтуром-крестоносцем и окрестной шляхтой, чьи земли прилегали к Висле. Оттуда поплыли на крестоносных шкутах вниз по реке до самого Мальборка. Зындрам из Машковиц, Повала из Тачева и Збышко всё время находились при магистре. Тому было любопытно, какое впечатление произведёт на поляков, особенно на Зындрама, увиденная вблизи крестоносная мощь. Заботило же его это потому, что Зындрам из Машковиц был не только отважным и страшным в единоборстве рыцарем, но и необыкновенно искусным воином. Во всём королевстве никто так, как он, не разбирался в вождении больших войск, в построении хоругвей к бою, в возведении и разрушении замков, в наведении мостов через широкие реки, в «армате» — то есть в вооружении разных народов и во всех военных приёмах. Магистр, видя, что на королевском совете многое зависело от мнения этого мужа, полагал, что если сумеет запугать его величием орденских богатств и войск, то война оттянется ещё надолго. А прежде всего самый вид Мальборка мог объять страхом сердце любого поляка, ибо с этой твердыней, считая Высокий замок, Средний и Пшедзамче, никакая другая в целом мире не могла сравниться даже приблизительно.

Уже издалека, плывя Ногатом, увидели рыцари могучие башни, рисовавшиеся на небе. День стоял ясный и прозрачный, так что видны они были отлично, а немного спустя, когда шкуты приблизились, ещё ярче засверкали вершины костёла на Высоком замке и громадные стены, громоздившиеся одна над другой — частью кирпичного цвета, по большей же части покрытые той знаменитой серо-белой обмазкой, которую умели приготовлять только крестоносные каменщики.

Огромность их превосходила всё, что видели в жизни польские рыцари. Казалось, что там здания вырастают на зданиях, образуя на низменном от природы месте как бы гору, вершиной которой был Старый замок, а склонами — Средний и раскидистое Пшедзамче. От этого исполинского гнезда вооружённых монахов веяло силой и могуществом столь необычайным, что даже длинное и обычно сумрачное лицо магистра немного прояснилось при этом зрелище.

— Из грязи Мариенбург, — сказал он, обращаясь к Зындраму, — но этого сила человеческая не сокрушит.

Зындрам не ответил и молча окидывал взглядом все башни и громаду стен, укреплённых чудовищными контрфорсами.

А Конрад фон Юнгинген добавил после мгновения молчания:

— Вы, пан, который в твердынях знаток, что скажете об этой?

— Твердыня, на мой взгляд, неприступна, — ответил как бы в задумчивости польский рыцарь, — но...

— Но что? Что можете в ней порицать?

— Но любая твердыня может сменить господ.

На это магистр нахмурил брови.

— В каком же смысле вы это говорите?

— В том, что сокрыты от глаз человеческих суды и приговоры Божьи.

И снова глядел задумчиво на стены, а Збышко, которому Повала должным образом перевёл ответ, смотрел на него с изумлением и благодарностью. Поразило его при этом в ту минуту сходство между Зындрамом и жмудским вождём Скирвойлло. У обоих были такие же огромные головы, словно всаженные меж широких плеч, оба одинаково могучей груди и такие же кривоватые ноги.

Тем временем магистр, не желая, чтобы последнее слово осталось за польским рыцарем, снова заговорил:

— Говорят, — сказал он, — что наш Мариенбург вшестеро больше Вавеля.

— Там на скале не столько места, сколько здесь на равнине, — ответил пан из Машковиц, — но сердце у нас на Вавеле большее.

Конрад удивлённо поднял брови:

— Не понимаю.

— Ибо что же́ тебе сердце в каждом замке, если не костёл? А наш собор за три таких, как вон тот, выстоит.

И сказав это, указал на действительно небольшой замковый костёл, на пресвитерии которого блистала на золотом фоне огромная мозаичная фигура Пресвятой Девы.

А магистр опять был недоволен таким оборотом разговора.

— Быстрые, но странные у вас, пан, ответы, — заметил он.

В то же время подъехали. Отличная крестоносная полиция, видимо, известила город и замок о приезде великого магистра, ибо у переправы ждали уже, кроме нескольких братьев, городские трубачи, обычно игравшие великому магистру во время перевозы. С другого берега ждали готовые кони, сев на которые, свита миновала город и через Сапожные ворота, возле Воробьиной башни, въехала в Пшедзамче. В воротах приветствовали магистра: великий комтур Вильгельм фон Гельфенштейн, впрочем, носивший уже только титул, ибо уже несколько месяцев обязанности его исполнял на деле Куно Лихтенштейн, посланный тогда в Англию; далее великий шпитальник, родственник Куно, Конрад Лихтенштейн; великий гардеробмейстер Румпенхайм и великий подскарбий Бургхард фон Вебек; и наконец малый комтур, начальствовавший над мастерскими и управлением замка. Кроме этих сановников стояло около десятка посвящённых братьев, которые ведали делами, касающимися костёла в Пруссии, и тяжко угнетали прочие монастыри, а также светское духовенство, принуждая его даже к работам на дорогах и к колке льда; а с ними — толпа светских братьев, то есть рыцарей, не обязанных к каноническим часам. Рослые и сильные их стати (слабых крестоносцы не желали принимать), широкие плечи, витые бороды и свирепые взгляды делали их более похожими на хищных немецких рыцарей-разбойников, чем на монахов. Из глаз их глядели отвага, гордость и непомерная спесь. Они не любили Конрада за его боязнь войны с могуществом Ягайла; не раз на капитулах открыто попрекали его трусостью, рисовали на стенах и подговаривали шутов высмеивать его в глаза. Однако при его виде они теперь склонили головы с притворным смирением, тем более что магистр въезжал в сопровождении чужеземных рыцарей, и гурьбой кинулись подержать коня под уздцы и за стремя.

Магистр же, спешившись, тотчас обратился к Гельфенштейну и спросил:

— Есть ли какие вести от Вернера фон Тетлингена?

Вернер фон Тетлинген, как великий маршал, то есть предводитель больших сил крестоносцев, был в ту пору в походе против жмудзинов и Витольда.

— Важных вестей нет, — ответил Гельфенштейн, — но есть убытки. Дичь пожгла поселения под Рагнетой и местечки при других замках.

— На Бога упование, что одна большая битва сломит их злобу и упорство, — ответил магистр.

И, сказав это, поднял глаза вверх, а уста его шевелились мгновение молитвой, которую он творил за успех орденских войск.

Затем указал на польских рыцарей и молвил:

— Это посланцы польского короля: рыцарь из Машковиц, рыцарь из Тачева и рыцарь из Богданца, которые прибыли с нами для обмена пленными. Пусть замковый комтур укажет им гостеприимные покои и примет их и угостит, как подобает.

При этих словах братья-рыцари начали с любопытством разглядывать посланцев, а особенно Повалу из Тачева, чьё имя как славного борца было некоторым известно. А тех, кто не слыхал о его подвигах при бургундском, чешском и краковском дворах, поражала его огромная стать и боевой жеребец столь необычайной величины, что бывалым людям, которые в молодости посетили Святую Землю и Египет, вспоминались верблюды и слоны.

Несколько человек узнали и Збышка, который в своё время бился на ристалище в Мальборке, и те приветствовали его довольно радушно, памятуя, что могущественный и имевший великое влияние в Ордене магистр Ульрик фон Юнгинген выказывал ему искреннюю дружбу и расположение.

Меньше всего привлекал внимания и удивления тот, кому в недалёком уже будущем предстояло стать самым страшным из всех погромщиков Ордена, то есть Зындрам из Машковиц, ибо когда он слез с коня, из-за своей необыкновенной коренастости и высоких плеч он казался почти горбатым. Чересчур длинные его руки и кривоватые ноги вызывали усмешку на лицах младших братьев. Один из них, известный шутник, даже приблизился к нему, желая поддеть, но, взглянув в глаза пану из Машковиц, как-то потерял охоту и отошёл молча.

Тем временем замковый комтур забрал гостей и повёл их с собой. Вошли сперва на небольшой двор, где, кроме школы, старого ламбуса и шорной мастерской, находилась часовня святого Миколая, после чего через Миколаев мост вступили в собственно Пшедзамче. Комтур вёл их некоторое время среди могучих стен, защищаемых здесь и там большими и малыми башнями. Зындрам из Машковиц пристально разглядывал всё, а провожатый, даже без расспросов, охотно показывал различные строения, словно ему было важно именно то, чтобы гости осмотрели всё как можно подробнее.

— Это огромное здание, которое ваши милости видят перед собой слева, — говорил он, — это наши конюшни. Мы — бедные монахи, а меж тем люди говорят, что иначе и рыцари не живут так, как у нас кони.

— Не упрекают вас люди в бедности, — ответил Повала, — но здесь должно быть что-то ещё, кроме конюшни, ибо здание чересчур высокое, а коней ведь по лестницам не спускаете.

— Над конюшней, которая внизу и вмещает четыреста коней, — ответил замковый комтур, — находятся житницы, а в них хлеба хоть на десять лет. Не придёт сюда никогда осада, но если бы пришла, голодом нас не возьмут.

Сказав это, свернул вправо и снова через мост между башней святого Лаврентия и Панцирной башней ввёл их на другой двор — исполинский, лежащий в самой середине Пшедзамчья.

— Заметьте, ваши милости, — сказал немец, — что всё это, что́ видите к северу, хотя по милости Божьей неприступно, есть лишь форбург и укреплением не может сравниться ни со Средним замком, куда я вас веду, ни тем более с Высоким.

В самом деле, отдельный ров и отдельный подъёмный мост отделяли Средний замок от двора, и только у замковых ворот, лежавших значительно выше, рыцари, обернувшись по совету комтура, смогли ещё раз окинуть взглядом весь тот громадный четырёхугольник, называемый Пшедзамчьем. Здание там возвышалось подле здания, так что Зындраму казалось, будто он видит перед собой целый город. Там были несметные запасы дерева, сложенные в штабеля величиной с дома, склады каменных ядер, торчащие наподобие пирамид, кладбища, лазареты, склады. Немного в стороне, у пруда, находившегося посередине, краснели мощные стены «темпля», то есть большого склада с трапезной для наёмников и челяди. Под северным валом виднелись другие конюшни для рыцарских коней и для отборных магистровых. Вдоль Млынувки высились казармы для оруженосцев и наёмных войск, а по противоположной стороне четырёхугольника — жилища для всевозможных управителей и орденских чиновников, снова склады, житницы, пекарни, гардеробные, литейные, необъятный арсенал, то есть Карван, темницы, старая пушкарня — каждое здание столь несокрушимое и оборонительное, что в каждом можно было обороняться, как в отдельной твердыне, а всё окружено было стеной и множеством грозных башен, за стеной — ров, за рвом — венец исполинских палисадов, за которыми только на западе катил жёлтые волны Ногат, на север и восток блестела гладь огромного пруда, а с юга торчали ещё сильнее укреплённые замки: Средний и Высокий.

Гнездо страшное, от которого веяло неумолимым могуществом и в котором сосредоточились две величайшие, известные тогда в мире силы: сила духовная и сила меча. Кто устоял перед одной, того сокрушала другая. Кто поднимал против них руку, против того поднимался крик во всех христианских странах, что он поднимает её против Креста. И тотчас рыцарство сбегалось со всех сторон на помощь.

Гнездо это вечно кишело ремесленным и вооружённым людом, и в нём постоянно кипело, как в улье. Перед зданиями, в проходах у ворот, в мастерских — всюду царило движение, как на ярмарке. Эхо разносило стук молотов и зубил, обтёсывавших каменные ядра, гул мельниц и топчаков, ржание коней, лязг доспехов и оружия, звуки труб и свирелей, крики и приказы. На тех дворах слышны были все языки мира и можно было встретить солдат всех народов: метких английских лучников, за сто шагов пронзавших голубя, привязанного к мачте, и чьи стрелы пробивали панцири так же легко, как сукно; и страшных швейцарских пехотинцев, бившихся двуручными мечами; и мужественных, хоть неумеренных в еде и питье датчан; и склонных как к смеху, так и к ссоре французских рыцарей; и немногословную, но гордую испанскую шляхту; и блестящих итальянских рыцарей, искуснейших фехтовальщиков, разодетых в шелка и бархат, а на войну — в несокрушимые доспехи, кованые в Венеции, Милане и Флоренции; и рыцарей бургундских, и фризов, и немцев из всех немецких земель. Сновали меж ними «белые плащи» как хозяева и начальники. «Башня, полная золота», а точнее, особая палата, выстроенная на Высоком замке, рядом с покоями магистра, в самом деле наполненная сверху донизу деньгами и слитками драгоценного металла, позволяла Ордену достойно принимать «гостей», а также нанимать наёмных солдат, которых отправляли отсюда в походы и во все замки в распоряжение войтов, старост и комтуров. Так с силой меча и силой духовной соединялось здесь несметное богатство, а вместе с тем железный порядок, который, хотя уже и расшатанный чрезмерной самоуверенностью и упоением собственной мощью, держался ещё силой давней привычки. Монархи приезжали сюда не только воевать с язычниками или занимать деньги, но и учиться искусству управления, рыцари — учиться военному искусству. Ибо во всём мире никто не умел так править и воевать, как Орден. Когда-то, придя в эти края, кроме тесной округи и нескольких замков, подаренных неразумным польским князем, ему не принадлежала ни пяди земли, теперь же он владел обширной страной, большею, чем многие королевства, полной плодородных земель, могучих городов и неприступных замков. Владел и блюл, как владеет паук раскинутой паутиной, все нити которой держит под собой. Отсюда, из этого Высокого замка, от магистра и от белых плащей разбегались через почтовых слуг приказы во все стороны: к ленной шляхте, к городским советам, к бургомистрам, к войтам, подвойтам и капитанам наёмных войск, а что́ здесь рождала и постановляла мысль и воля, то тотчас исполняли сотни и тысячи железных рук. Сюда стекались деньги со всей страны, сюда хлеб, сюда всякого рода припасы, сюда дани от стонавшего под жестоким ярмом светского духовенства и от других монастырей, на которые неприязненным оком взирал Орден; отсюда наконец протягивались хищные длани ко всем окрестным странам и народам.

Многочисленные прусские народы, говорящие литовской речью, уже были стёрты с лица земли. Литва до недавнего времени чувствовала железную пяту крестоносцев, давившую на её грудь столь страшно, что при каждом вздохе она издавала кровь из-под сердца. Польша, хоть и победоносная в страшной битве под Пловцами, потеряла, однако, во времена Локетека свои владения на левом берегу Вислы вместе с Гданьском, Гневом и Свецем. Рыцарский Ливонский орден посягал на русские земли, и шли оба эти ордена как первая исполинская волна немецкого моря, заливавшего всё шире и шире славянские земли.

Но вдруг зашло тучей солнце крестоносно-немецкого благоденствия. Литва приняла крещение из рук польских, а краковский престол вместе с рукой прекрасной королевны получил Ягайло. Правда, Орден не потерял от этого ни одной земли, ни одного замка, но почувствовал, что против силы встала сила, и утратил причину, ради которой существовал в Пруссии. После крещения Литвы ему следовало разве что вернуться в Палестину и охранять паломников, стремящихся к святому городу.

Но вернуться — значило отречься от богатств, власти, могущества, господства, городов, земель и целых королевств. И вот начал метаться Орден в ужасе и ярости, словно чудовищный дракон, в боку которого застряло железо. Магистр Конрад боялся поставить всё на одну карту и трепетал при мысли о войне с великим королём, властителем земель польских, литовских и обширных владений русских, которые Ольгерд вырвал из пасти татар, но большинство крестоносных рыцарей рвались к ней, чувствуя, что надо дать бой на жизнь и смерть, пока силы не истощены, пока обаяние Ордена не поблекло, пока весь мир спешит к нему на помощь и пока папские громы не обрушились на это их гнездо, для которого делом жизни и смерти было теперь — не распространение христианства, а именно удержание язычества.

А тем временем среди народов и при дворах обвиняли Ягайлу и Литву в крещении показном и ложном, выставляя как дело невозможное, чтобы могло совершиться в течение года то, чего орденский меч не мог совершить веками. Восстанавливали против Польши и против её властителя королей и рыцарей как против покровителей и защитников язычества — и голоса эти, которым лишь в Риме не доверяли, разносились широкой волной по свету и привлекали к Мальборку князей, графов и рыцарей с Юга и Запада. Орден набирался уверенности и чувствовал свою силу. Мариенбург со своими грозными замками и Пшедзамчьем ослеплял людей могуществом больше, чем когда-либо; ослепляли богатство, ослеплял кажущийся порядок — и весь Орден казался более властным и более на веки веков несокрушимым, чем прежде. И никто из князей, никто из тех рыцарственных гостей — никто, кроме магистра, — даже среди самих крестоносцев не понимал, что со времени крещения Литвы произошло нечто такое, как если бы те волны Ногата, которые с одной стороны защищали страшную твердыню, начали подмывать тихо и неумолимо её стены. Никто не понимал, что в том исполинском теле осталась ещё сила, но улетела из него душа; кто вновь прибывал и взглядывал на тот воздвигнутый из грязи Мариенбург, на те стены, башни, на чёрные кресты в воротах, на строениях и на одеяниях, тому прежде всего приходило на мысль, что врата ада не одолеют этой северной столицы креста.

С подобной же мыслью смотрели на неё не только Повала из Тачева и Збышко, который уже бывал здесь прежде, но и много более проницательный, чем они, Зындрам из Машковиц. И ему, когда он в ту минуту оглядывал это вооружённое солдатское роение, охваченное рамой башен и исполинских тынов, помрачнело лицо, и на память невольно пришли гордые слова, которыми некогда крестоносцы грозили королю Казимиру: «Велика наша сила, и если не уступишь, до самого Кракова мечами нашими преследовать тебя будем».

Но тем временем замковый комтур повёл рыцарей дальше, в Средний замок, в восточной половине которого находились гостевые покои.

Комментарии