Глава четвёртая
Для Мацька и Збышка, которые прежде служили у Витольда и насмотрелись вдоволь на литовских и жмудских воинов, вид становища не представлял ничего нового; но Чех глядел на них с любопытством, размышляя про себя, чего можно ожидать от таких людей в бою, и сравнивая их с польскими и немецкими рыцарями. Стан стоял в низине, окруженной бором и болотами, а потому полностью защищенной от нападения, ибо никакое другое войско не смогло бы пробраться сквозь эти коварные топи. Сама низина, где стояли шалаши, тоже была топкой и илистой, но они, нарубив еловых и сосновых веток, устлали ими землю так густо, что отдыхали словно на сухом месте. Князю Скирвойло наспех сколотили нечто вроде «нумы» — литовской хижины из земли и неотесанных бревен; для знатных людей сплели из ветвей несколько десятков шалашей, простые же воины сидели у костров под открытым небом, защищаясь от непогоды и дождей лишь тулупами да шкурами, которые носили прямо на голом теле.
В стане никто еще не спал — после последнего поражения людям нечего было делать, и они отсыпались днем. Одни сидели или лежали вокруг ярких костров, раздуваемых сушняком или можжевеловыми ветками, другие копошились в уже потухших и засыпанных пеплом очагах, от которых разносился запах печеной репы — обычной пищи литвинов — и чад пригоревшего мяса. Между кострами виднелись кучи сложенного оружия, разложенного так, чтобы в случае нужды каждый легко мог схватить свое. Глава с любопытством разглядывал копья с узкими и длинными наконечниками, выкованными из каленого железа, кистени из молодых дубков, утыканные кремнями или гвоздями, окши с короткими рукоятями — похожие на польские топоры, которыми пользовались всадники, — и длинными, почти как бердыши, которыми сражалась пехота. Среди них попадались и медные, происходящие из древних времен, когда железо еще мало употреблялось в этих глухих краях. Некоторые мечи тоже были медными, но большинство — из доброй, доставляемой из Новгорода стали. Глава брал в руки копья, мечи, окши, смолистые, обожженные на огне луки и при свете пламени проверял их добротность.
Коней у костров было немного — табуны паслись поодаль в лесах и на лугах под присмотром зорких конюхов. Однако знатные бояре хотели держать своих скакунов под рукой, поэтому в стане их было несколько десятков; слуги кормили их с рук у пут. Главу поражали косматые тела этих коней, необычайно мелких, с могучими шеями и в целом настолько странных, что западные рыцари считали их какими-то совсем иными лесными животными, более похожими на единорогов, чем на настоящих лошадей.
— Ни к чему здесь большие боевые жеребцы, — говорил опытный Мацько, вспоминая свою давнюю службу у Витольда. — Крупный конь сразу увязнет в трясине, а этот хмыз пройдет везде, почти как человек.
— Но в чистом поле, — ответил Чех, — здешние перед большими немецкими не устоят.
— Вестимо, не устоят. Зато немец не убежит от жмудина и не догонит его, потому что эти скакуны столь же быстры, а то и быстрее татарских.
— И все же мне это удивительно: я видел татарских пленников, которых привел рыцарь Зых из Згожелиц — мужики были невелики, такого и кляча свезет, а этот народ рослый.
Народ и впрямь был видный. При свете огня из-под шкур и тулупов виднелись широкие груди и могучие плечи. Один к одному — сухие, но костистые и долговязые; в общем, ростом эти люди превосходили жителей других литовских земель, ибо сидели на лучших и более обильных землях, где голод, терзавший Литву, давал о себе знать реже. Зато дикостью они превосходили даже литвинов. В Вильно был великокняжеский двор, туда стекались священники с востока и запада, приходили посольства, наезжал иноземный купец, отчего житель города и окрестностей несколько привыкал к чужеземщине. Здесь же чужеземец появлялся только в обличье Кшижака или рыцаря Мечей, несущего в глухие лесные становища огонь, неволю и крещение кровью, — потому все здесь было грубее, суровее, ближе к древним временам, яростнее против новшеств; старше были обычаи, старше способ воевать, и язычество упорнее — ибо кресту учил не кроткий вестник Благой Вести с любовью апостола, а вооруженный немецкий монах с душой палача.
Скирвойло и знатные князья с боярами были уже христианами — они последовали примеру Ягайлы и Витольда. Прочие же, даже самые простые и дикие воины, носили в груди глухое чувство, что близится смерть и конец старому миру, старой их вере. И готовы были склонить головы перед крестом, лишь бы этот крест воздвигали не немецкие, ненавистные руки. «Мы просим крещения! — взывали они ко всем князьям и народам. — Но вспомните: мы люди, а не звери, которых можно дарить, покупать и продавать». Между тем старая вера угасала, как гаснет костер, в который никто не подбрасывает дров, а от новой отворачивались сердца именно потому, что ее насаждала немецкая сила; в душах их рождалась пустота, тревога и печаль по прошлому, глубокая скорбь.
Чех, с детства привыкший к веселому солдатскому гаму, к песням и шумной музыке, впервые видел стан столь тихий и мрачный. Лишь кое-где, у дальних от скирвойловой «нумы» костров, слышались звуки свирели или дудки, либо слова тихой песни, которую пел «буртиникас». Воины слушали, опустив головы и устремив глаза в жар. Иные сидели на корточках у огня, опершись локтями о колени и спрятав лица в ладонях, укрытые шкурами, похожие на хищных лесных зверей. Но когда они поднимали головы на проходивших мимо рыцарей, свет пламени озарял лица кроткие, с голубыми зрачками — вовсе не свирепые и не хищные, а глядящие так, как глядят печальные и обиженные дети. На краю становища на мхах лежали раненые, которых успели унести с последней битвы. Знахари, так называемые «лабдарисы» и «сейтоны», бормотали над ними заклинания или перевязывали раны, прикладывая целебные травы, а те лежали молча, терпеливо снося боль и муки.
Из глубины леса, со стороны полян и лугов, доносился посвист конюхов; временами поднимался ветер, застилая стан дымами и наполняя шумом темный бор. Но ночь становилась все позднее, костры начали тускнеть и гаснуть, и тишина сделалась еще глубже, усиливая впечатление печали и какой-то подавленности.
Збышко отдал распоряжения людям, которыми командовал и с которыми легко мог объясниться — среди них была горстка плоцких — после чего обратился к своему оруженосцу и сказал:
— Насмотрелся вдоволь, а теперь пора возвращаться под шатер.
— Да уж насмотрелся, — ответил оруженосец, — но не очень-то рад тому, что видел: сразу видно, что это побитые люди.
— Два раза: четыре дня назад у замка и позавчера у переправы. А теперь Скирвойло хочет идти в третий раз, чтобы потерпеть третье поражение.
— Как же он не понимает, что с таким войском против немцев ничего не сделаешь? Мне уже говорил об этом рыцарь Мацько, а теперь и сам смекаю: должно быть, это хлипкие и к бою негодные молодцы.
— И тут ты ошибаешься: это народ храбрый, как мало какой на свете. Только бьются они беспорядочной толпой, а немцы — строем. Если удастся разорвать строй, то жмудин чаще немца положит, чем немец жмудина. Но те это знают и смыкаются так, что стоят стеной.
— А уж о взятии замков, верно, и думать нечего, — сказал Чех.
— Потому что никаких приспособлений для этого нет, — ответил Збышко. — Снаряжение есть у князя Витольда, и пока он к нам не подтянется, мы ни одного замка не возьмем, разве что случайно или изменой.
Так разговаривая, они дошли до шатра, перед которым пылал большой, раздуваемый челядью костер, и в нем коптились приготовленные слугами мясные куски. В шатре было холодно и сыро, поэтому оба рыцаря, а с ними и Глава, улеглись перед огнем на шкуры.
Подкрепившись, они попытались уснуть, но не могли. Мацько ворочался с боку на бок, а затем, увидев, что Збышко сидит перед пламенем, обхватив колени руками, спросил:
— Слушай! Зачем ты советовал идти далеко под Рагнету, а не сюда поблизости, под этот Готтесвердер? Что у тебя на уме?
— Потому что что-то говорит моей душе, что Дануська в Рагнете — и там ее стерегут меньше, чем здесь.
— Некогда было поговорить: я сам устал, да и ты людей по лесу после поражения собирал. Но теперь скажу как есть: ты все еще хочешь искать эту девку?
— Это не девка, а моя жена, — ответил Збышко.
Наступило молчание, ибо Мацько хорошо понимал, что на это нечего ответить. Если бы Дануська до сих пор была девицей Юрандувной, старый рыцарь непременно уговаривал бы племянника оставить ее, но перед святостью таинства поиски становились прямой обязанностью, и Мацько не стал бы задавать такого вопроса, если бы не то, что, не присутствуя ни на венчании, ни на свадьбе, он невольно продолжал считать Юрандувну девкой.
— Ну да! — сказал он помолчав. — Но о чем я за эти два дня успел спросить, то спросил, и ты мне сказал, что ничего не знаешь.
— Потому что ничего не знаю, кроме того, что надо мной, верно, Божий гнев.
Тут Глава приподнялся на медвежьей шкуре, сел и, навострив уши, начал слушать внимательно и с любопытством.
А Мацько сказал:
— Пока сон тебя не сморил, рассказывай: что ты видел, что делал и чего добился в Мальборке?
Збышко откинул волосы, которые давно не стриженные спереди спадали до самых бровей, немного посидел молча, потом начал говорить:
— Дал бы Бог, чтобы я знал о моей Дануське столько же, сколько знаю о Мальборке. Спрашиваете: что я там видел? Видел несметную кшижацкую мощь, поддерживаемую всеми королями и народами; не знаю, сможет ли кто в мире с ней померяться. Видел замок, какого, верно, и сам римский цезарь не имеет. Видел несметные сокровища, видел доспехи, видел несметное множество вооруженных монахов, рыцарей и кнехтов — и реликвии, словно у Святого Отца в Риме, — и говорю вам: душа во мне оцепенела, ибо я подумал: где уж кому на них покушаться? Кто им противостоит? Кого их сила не сломит?
— Мы! Разрази их гром! — вскричал, не сдержавшись, Глава.
Мацько показались странными такие речи Збышка, и, хотя ему хотелось узнать все приключения молодца, он прервал его и сказал:
— А ты забыл о Вильно? А мало ли раз мы сходились с ними щитом о щит и лбом об лоб? А ты запамятовал, как им трудно приходилось с нами — и как они жаловались на нашу упертость: мол, мало было коня вспотеть и копье изломать, надо было чужое горло взять или свое отдать! Ведь там были и гости, что нас вызывали — и все ушли с позором. Что это ты так размяк?
— Не размяк я, потому что и в Мальборке бился, и там тоже насмерть сходились. — Но вы не знаете всей их мощи.
Однако старик рассердился.
— А ты знаешь всю силу польскую? Видел все хоругви в сборе? Не видел. А их мощь на людской кривде и измене держится, ибо там и пяди земли нет, которая была бы ихней. Приняли их наши князья, как принимают нищего в дом, и одарили, а они, войдя в силу, покусали руку, что их кормила, как псы бесчестные и бешеные. Земли захватили, города изменой взяли — вот и вся их сила! Но пускай все короли мира придут им на помощь — настанет день суда и отмщения.
— Раз вы велели мне говорить, что я видел, а теперь гневаетесь, то лучше я замолчу, — сказал Збышко.
Мацько еще какое-то время сердито сопел, но вскоре успокоился и сказал:
— Мало ли так бывает! Стоит в лесу ель, гроза, как башня, подумаешь — простоит веки вечные, а стукнешь по ней хорошенько обухом — отзовется пустотой и труха из нее посыплется. Такова и кшижацкая мощь! Но я велел тебе говорить: чего ты добился. Ты, говоришь, бился там насмерть?
— Бился. Гордо и неблагодарно меня там поначалу приняли, ибо им уже было ведомо, что я бился с Ротгиром. Может, и случилось бы со мной что худое, да только я приехал с письмом от князя, и пан Лорш, которого они уважают, защищал меня от их злобы. А потом начались пиры и конные ристания, на которых Господь Иисус мне благословил. Слыхали, что брат магистра Ульрик полюбил меня и дал мне приказ от самого магистра письменно, чтобы мне выдали Дануську.
— Нам говорили люди, — сказал Мацько, — будто у него подпруга лопнула на седле, а ты, увидев, не захотел на него ударить.
— Да, я поднял копье вверх, и он с той поры меня полюбил. Эх, милый Боже! Суровые письма они мне дали, с которыми я мог ездить из замка в замок и искать. Я уже думал, что конец моей беде и моей кручине — а теперь вот сижу здесь, в дикой стороне, безо всякого толку, в горести и печали, и с каждым днем мне все хуже и тоскливей...
Тут он умолк на мгновение, потом с силой швырнул щепкой в огонь, так что искры посыпались из горящих головешек, и сказал:
— Ибо если она, бедняжка, стонет где-нибудь в замке и думает, что я ее забыл, то пусть меня внезапная смерть не минует!
Столько в нем, видимо, накипело нетерпения и боли, что он снова принялся швырять щепками в огонь, словно охваченный внезапной слепой мукой, а те сильно удивились, ибо не предполагали, что он так любит Дануську.
— Уймись! — воскликнул Мацько. — А как было с той охранной грамотой? Разве комтуры не хотели слушаться приказов магистра?
У Збышка блеснули в глазах слезы, но он немного успокоился и сказал:
— Они открывали передо мной замки и темницы. Я был везде, искал! Пока не разразилась эта война — и в Гердавах сказал мне войт фон Хидек, что военное право иное и что грамоты, выданные в мирное время, ничего не значат. Я тотчас вызвал его на поединок, но он не явился и велел выгнать меня из замка.
— А в других? — спросил Мацько.
— Везде то же. В Кролевце комтур, который является начальником гердавского войта, даже не захотел читать магистрово письмо, сказав, что война есть война — и велел мне уносить голову, покуда цела. Спрашивал я и в других местах — везде то же.
— Теперь я понимаю, — сказал старый рыцарь. — Увидав, что ничего не добьешься, ты предпочел прийти сюда, где хоть месть может подвернуться.
— Так и есть, — ответил Збышко. — Я думал также, что мы наберем пленных, а может, захватим несколько замков, но они не умеют брать замков.
— Эх, придет сам князь Витольд — тогда будет иначе.
— Дай Бог!
— Придет. Я слышал при мазовецком дворе, что придет, а может, и король вместе с ним со всей польской силой.
Но дальнейший разговор прервал приход Скирвойло. Тот неожиданно появился из темноты и сказал:
— Выступаем в поход.
Услышав это, рыцари живо вскочили на ноги. Скирвойло приблизил к их лицам свою огромную голову и произнес приглушенным голосом:
— Есть вести. Идут подкрепления к Нове Ковно. Два рыцаря ведут кнехтов, скот и припасы. Устроим им засаду.
— Значит, перейдем Неман? — спросил Збышко.
— Да. Я знаю брод.
— А в замке знают о подкреплениях?
— Знают, и выйдут им навстречу, но на этих ударите вы.
И он начал объяснять им, где они должны засесть, чтобы неожиданно ударить по тем, кто поспешит из замка. Ему важно было дать одновременно два боя и отомстить за последние поражения, что могло удаться тем легче, что после недавней победы неприятель чувствовал себя в полной безопасности. Он указал им место и время, когда они должны были туда поспеть, а остальное возложил на их мужество и сметку. Они же возрадовались в сердцах, ибо сразу поняли, что говорит с ними воин опытный и умелый. Закончив, он велел им следовать за собой и вернулся в свою нуму, где его уже ждали князья и бояре-сотники. Там он повторил приказы, отдал новые и наконец, поднеся к губам свирель, вырезанную из волчьей кости, издал громкий и пронзительный свист, который разнесся от одного края стана до другого.
На этот звук у потухших костров что-то зашевелилось; там и сям начали высекать искры, потом вспыхнули огоньки, с каждой минутой разгоравшиеся все сильнее, и при их свете были видны дикие фигуры воинов, собиравшихся у куч с оружием. Бор вздрогнул и пробудился. Через мгновение из глубины донеслись крики конюхов, гнавших табуны к стану.
Текст является общественным достоянием. Подробности лицензии на сайте автора: Генрик Сенкевич.