Tellura
← Вернуться к роману

VII (2/2)

Глава 65 · 2742 слов · ~14 мин чтения

— Не знаю, пан!..

Старец улыбнулся раздирающей душу улыбкой и сказал кротко:

— Я, дитя, спрашиваю: ужели в часовне?

— Да, пан.

— Хорошо. Скажи-ка Дидериху, чтобы пришёл сюда с фонарём и ждал, пока я не вернусь. Пусть возьмёт и котелок с углями. В часовне уже есть свет?

— Горят свечи возле гроба.

Зигфрид накинул плащ и вышел.

Придя в часовню, он огляделся от дверей, нет ли кого, затем тщательно закрыл их, приблизился к гробу, отставил две свечи из шести, что горели возле него в больших медных подсвечниках, и опустился на колени.

Губы его не шевелились — он не молился. Некоторое время он только смотрел на застывшее, но всё ещё прекрасное лицо Ротгера, словно пытаясь найти на нём следы жизни.

Потом в тишине часовни начал звать приглушённым голосом:

— Сыночек! Сыночек!

И умолк. Казалось, он ждал ответа.

Затем, вытянув руки, он запустил худые, похожие на когти пальцы под плащ, покрывавший грудь Ротгера, и начал ими ощупывать; искал повсюду: посередине и с боков, ниже рёбер и возле ключиц, нащупал наконец сквозь сукно щель, тянувшуюся от верха правого плеча до подмышки, погрузил пальцы, провёл ими по всей длине раны и снова заговорил голосом, в котором дрожала словно жалоба:

— О!.. Какой же это немилосердный удар!.. А ты говорила, что тот — сущий мальчишка!.. Всё плечо! Всё плечо! Сколько раз возносил ты его на язычников в защиту Ордена. А теперь отсёк его польский топор... И вот тебе конец! Вот тебе предел! Не благословил тебя Христос, ибо, видно, ему дороже одна человеческая обида, чем весь наш орден... Во имя Отца и Сына и Святого Духа: неправду ты защищал, за неправду пал, без отпущения грехов — и, может быть, душа твоя...

Слова замерли у него на устах, губы задрожали, и в часовне снова воцарилось глухое молчание.

— Сыночек! Сыночек!

В голосе Зигфрида теперь звучала мольба, и в то же время он звал ещё тише, как люди, которые допытываются о какой-нибудь важной и страшной тайне:

— Христос милосердный!.. Если ты не осуждён, дай знак: пошевели рукой или открой на одно мгновение глаза — ибо сердце моё воет в старой груди... Дай знак, я любил тебя — заговори!..

И, опершись ладонями о края гроба, он вперил свои орлиные глаза в сомкнутые веки Ротгера и ждал.

— Ба! Как же тебе заговорить, — сказал он наконец, — от тебя веет холодом и затхлостью. Но раз ты молчишь, я скажу тебе кое-что, а душа твоя пусть прилетит сюда между горящих свечей и слушает.

Сказав это, он наклонился к лицу мертвеца:

— Помнишь, как капеллан не дал добить Юранда и как мы ему поклялись. И хорошо: я сдержу клятву, но обрадую тебя, где бы ты ни был, хотя бы самому мне пришлось быть осуждённым...

Сказав это, он отступил от гроба, поставил обратно подсвечники, которые прежде отодвинул, накрыл мертвеца плащом вместе с лицом и вышел из часовни.

У дверей комнаты спал, сражённый глубоким сном, слуга, внутри же ждал по приказу Зигфрида Дидерих.

Это был низкий, коренастый человек с кривыми ногами и квадратным лицом, которое частью закрывал тёмный зубчатый капюшон, спадавший на плечи. На нём был бычий невыделанный кафтан, на бёдрах такой же бычий пояс, за который был заткнут пук ключей и короткий нож. В правой руке он держал железный, заслонённый слюдой фонарь, в другой — медный котелок и факел.

— Готов? — спросил Зигфрид.

Дидерих молча поклонился.

— Я велел, чтобы у тебя были угли в котелке.

Коренастый человек снова ничего не ответил, только указал на горящие в камине поленья, взял стоявшую возле камина железную лопатку и начал выгребать из-под них угли в котелок, затем зажёг фонарь и стал ждать.

— А теперь слушай, пёс, — сказал Зигфрид. — Некогда ты проболтался, что велел тебе делать комтур Данвельд, и комтур велел вырезать тебе язык. Но так как ты можешь показать капеллану всё что хочешь на пальцах, то предупреждаю тебя: если хоть одним движением покажешь ему то, что сделаешь по моему приказу, велю тебя повесить.

Дидерих снова молча поклонился, только лицо его зловеще исказилось при страшном воспоминании, ибо язык ему вырвали по совершенно другой причине, чем говорил Зигфрид.

— Ступай теперь вперёд и веди в подземелье Юранда.

Палач схватил своей огромной ручищей дужку котелка, поднял фонарь, и они вышли. За дверями они миновали уснувшего слугу и, спустившись с лестницы, направились не к главным дверям, а за лестницу, за которой тянулся узкий коридор, идущий через всю ширину здания и заканчивающийся тяжёлой калиткой, скрытой в нише стены. Дидерих открыл её, и они снова оказались под открытым небом, на маленьком дворике, окружённом с четырёх сторон каменными амбарами, в которых хранили запасы зерна на случай осады замка. Под одним из этих амбаров, с правой стороны, находились подземелья для узников. Там не стояло никакой стражи, ибо узник, даже если бы сумел выломаться из подземелья, оказался бы на дворе, единственный выход из которого был как раз через эту калитку.

— Погоди! — сказал Зигфрид.

И, опершись рукой о стену, остановился, ибо почувствовал, что с ним творится что-то неладное и что ему не хватает дыхания, словно грудь его была закована в слишком тесные латы. Просто то, через что он прошёл, было свыше его старых сил. Он почувствовал также, что лоб под капюшоном покрывается каплями пота — и решил перевести дух.

Ночь после мрачного дня выдалась на редкость ясная. На небе светила луна, и весь дворик был залит ярким светом, при котором снег отливал зеленью. Зигфрид с жадностью вдыхал в лёгкие свежий, немного морозный воздух. Но тут же вспомнил, что в такую же светлую ночь выезжал Ротгер в Цеханув, откуда вернулся мёртвым.

— А теперь лежишь в часовне, — пробормотал он тихо.

Дидерих же, решив, что комтур говорит с ним, поднял фонарь и осветил его лицо, страшно бледное, почти мертвенное, но вместе с тем похожее на голову старого коршуна.

— Веди! — сказал Зигфрид.

Жёлтый круг света от фонаря снова закачался на снегу, и они пошли дальше. В толстой стене амбара было углубление, возле которого несколько ступеней вели к большим железным дверям. Дидерих открыл их и начал спускаться по ступеням в глубь чёрной бездны, высоко поднимая фонарь, чтобы осветить комтуру дорогу. В конце лестницы был коридор, а в нём направо и налево — чрезвычайно низкие калитки от тюремных камер.

— К Юранду! — сказал Зигфрид.

Через мгновение заскрипели засовы, и они вошли. Но в яме было совершенно темно, поэтому Зигфрид, плохо видя при тусклом свете фонаря, велел зажечь факел и вскоре при ярком пламени его увидел лежащего на соломе Юранда. На ногах узника были кандалы, на руках же цепь немного длиннее, чтобы он мог подносить пищу ко рту. Одет он был в тот же холщовый мешок, в котором предстал перед комтурами, но теперь покрытый тёмными следами крови, ибо в тот день, когда борьбе положили конец лишь после того, как обезумевшего от боли и ярости рыцаря опутали сетью, кнехты хотели добить его и нанесли алебардами десятка полтора ран. Добитию воспрепятствовал местный щитненский капеллан, удары же не оказались смертельными, зато из Юранда вышло столько крови, что его отнесли в темницу полуживым. В замке думали, что он каждую минуту умрёт, но его огромная сила поборола смерть, и он жил, хотя раны ему не перевязали и бросили в страшное подземелье, где в дни оттепели капало со сводов, а во время морозов стены покрывались толстым слоем снежного инея и ледяными кристаллами.

Итак, он лежал на соломе, в цепях, обессиленный, но такой огромный, что, особенно лёжа, производил впечатление какой-то глыбы скалы, вытесанной в человеческий образ. Зигфрид велел светить ему прямо в лицо и некоторое время вглядывался в него молча, затем обернулся к Дидериху и сказал:

— Видишь, у него только один зрачок: выжги его.

В голосе его слышалась какая-то немощь и дряхлость, но именно поэтому ужасный приказ казался ещё страшнее. Факел слегка дрогнул в руке палача, однако он наклонил его, и вскоре на глаз Юранда начали падать большие горящие капли смолы, а наконец покрыли их совсем — от брови до выступающей скулы.

Лицо Юранда исказилось, палевые усы его приподнялись кверху и обнажили стиснутые зубы, но он не произнёс ни слова, и то ли от истощения, то ли от врождённого упрямства своей страшной натуры не издал даже стона.

А Зигфрид сказал:

— Тебе обещано, что ты выйдешь на свободу, и выйдешь, но не сможешь обвинять Орден, ибо язык, которым ты хулил его, будет у тебя отнят.

И снова подал знак Дидериху, но тот издал странный, горловой звук и показал жестами, что ему нужны обе руки и что хочет, чтобы комтур посветил ему.

Тогда старец взял факел и держал его вытянутой дрожащей рукой; однако когда Дидерих прижал коленями грудь Юранда, отвернул голову и уставился на покрытую инеем стену.

На мгновение раздался звон цепей, затем послышались прерывистые вздохи человеческих грудей, что-то вроде одного глухого, глубокого стона, и наступила тишина.

Наконец снова раздался голос Зигфрида:

— Юранд, кара, которую ты понёс, и так должна была тебя постигнуть, но, кроме того, брату Ротгеру, которого убил муж твоей дочери, я обещал положить в гроб твою правую руку.

Дидерих, который уже поднялся, услышав эти слова, снова склонился над Юрандом.

Через некоторое время старый комтур и Дидерих снова оказались на том дворике, залитом лунным светом. Пройдя коридор, Зигфрид взял из рук палача фонарь и какой-то тёмный предмет, завёрнутый в тряпку, и сказал громко, обращаясь к самому себе:

— Теперь в часовню, обратно, а потом на башню.

Дидерих быстро взглянул на него, но комтур велел ему идти спать, сам же поплёлся, покачивая фонарём, в сторону освещённых окон часовни. По дороге он размышлял о том, что произошло. Он чувствовал какую-то уверенность, что и на него приходит уже конец, и что это его последние дела на земле, за которые ему придётся отвечать только перед Богом, и всё же его душа кшижака, хотя от природы более жестокая, чем лживая, уже под влиянием неумолимой необходимости так привыкла к уловкам, плутням и оправданию кровавых орденских поступков, что и теперь он невольно думал, что мог бы сбросить позор и ответственность за мучения Юранда как с себя, так и с Ордена. Ведь Дидерих немой, ничего не признается, а хотя он и умеет объясняться с капелланом, из страха не станет. И что же? Кто докажет, что Юранд не получил всех этих ран в бою? Легко мог потерять язык от удара копьём между зубов, легко меч или топор могли отрубить ему правую руку, а глаз у него был только один, так что же удивительного, что его выбили, когда он сам в безумии бросился на весь щитненский гарнизон? Ах, Юранд! Последняя в жизни радость на мгновение всколыхнула сердце старого кшижака. Да, Юранд, если выживет, должен быть отпущен на волю! Тут Зигфрид вспомнил, как некогда они советовались об этом с Ротгером и как молодой брат, смеясь, говорил: "Пусть тогда идёт, куда глаза глядят, а если не сможет найти дорогу в Спихув, пусть спросит путь". Ибо то, что произошло, было уже отчасти решено между ними. Но теперь, когда Зигфрид снова вошёл в часовню и, опустившись на колени возле гроба, положил в ноги Ротгеру руку Юранда, эта последняя радость, которая мгновение назад дрогнула в нём, в последний раз отразилась и на его лице.

— Видишь, — сказал он, — я сделал больше, чем мы задумали, ибо король Ян Люксембургский, хотя и был слеп, всё же встал на бой и погиб со славой, а Юранд уже не встанет и умрёт как пёс под забором.

Тут он снова почувствовал нехватку дыхания, как прежде, когда шёл к Юранду, и тяжесть на голове, словно от железного шлема, но это длилось лишь мгновение. Он глубоко вздохнул и сказал:

— Эх, пора и мне. Был у меня ты один, теперь нет никого. Но если мне суждено ещё жить, то клянусь тебе, сыночек, что я и ту руку, которая тебя убила, положу на могиле, либо сам погибну. Жив ещё твой убийца...

Тут зубы его сжались, его схватила такая сильная судорога, что слова замерли у него на устах, и лишь спустя некоторое время он снова заговорил прерывающимся голосом:

— Да... жив ещё твой убийца, но я его достигну... а прежде чем достигну, задам ему муку, иную, худшую, чем сама смерть...

И умолк.

Через мгновение он встал и, приблизившись к гробу, начал говорить спокойным голосом:

— Вот, прощусь с тобой... Взгляну тебе в лицо в последний раз, может, узнаю, рад ли ты обещанию. В последний раз!

И открыл лицо Ротгера; но вдруг отшатнулся.

— Ты смеёшься... — сказал он, — но смеёшься страшно.

В самом деле, тело оттаяло под плащом, а может быть, от тепла свечей, вследствие чего начало разлагаться с необычайной быстротой — и лицо молодого комтура стало поистине ужасным. Огромно распухшие и почерневшие уши имели в себе нечто чудовищное, а синие, вздутые губы были искривлены словно улыбкой.

Зигфрид поспешно закрыл эту страшную человеческую маску.

Затем взял фонарь и вышел. В пути у него в третий раз перехватило дыхание; вернувшись в комнату, он бросился на свою жёсткую орденскую постель и некоторое время лежал без движения. Он думал, что заснёт, как вдруг его охватило странное чувство. Ему показалось, что сон уже никогда не придёт к нему, а вместо этого, если он останется в этой комнате, тотчас придёт смерть.

Зигфрид не боялся её. В неимоверной усталости и без надежды на сон он видел в ней какой-то огромный отдых, но не хотел сдаваться ей ещё этой ночью, поэтому, сев на постели, начал говорить:

— Дай мне время до завтра.

И вдруг он явственно услышал какой-то голос, шепчущий ему на ухо:

— Уходи из этой комнаты. Завтра будет поздно, и ты не исполнишь того, что обещал: уходи из этой комнаты!

Комтур, с трудом поднявшись, вышел. На зубчатых стенах перекликались с угловых башен стражники. Возле часовни на снег падал жёлтый свет из окон. Посредине, у каменного колодца, две чёрные собаки играли, таща какую-то тряпку; в остальном на дворе было пусто и тихо.

— Значит, непременно ещё этой ночью? — говорил Зигфрид. — Я безмерно утомлён, но иду... Все спят, только я не усну. Иду, иду, потому что в комнате смерть, а я тебе обещал... Но потом пусть уже придёт смерть, раз не приходит сон. Ты там смеёшься, а у меня нет сил. Смеёшься — значит, рад, видно. Только видишь, пальцы у меня онемели, сила оставила руки, и сам я уже этого не сделаю... Сделает служанка, которая с ней спит...

Так говоря, он шёл тяжёлой поступью к башне, стоявшей у ворот. Тем временем собаки, игравшие у каменного колодца, подбежали к нему и начали ласкаться. В одной из них Зигфрид узнал пса, который был таким неотлучным товарищем Дидериха, что в замке говорили, будто он служит ему ночью подушкой.

Пёс, поздоровавшись с комтуром, тихо залаял раз и другой, затем повернул к воротам и направился к ним, словно угадывая мысль человека.

Зигфрид через мгновение оказался перед узкой дверцей башни, которую на ночь запирали снаружи на засовы. Отодвинув засовы, он нащупал перила лестницы, начинавшейся сразу за дверью, и начал подниматься вверх. Забыв из-за рассеянности фонарь, он шёл ощупью, осторожно ступая и ища ногами ступени.

Вдруг, сделав несколько шагов, он остановился, ибо выше, но прямо над собой, услышал что-то вроде пыхтения человека или зверя.

— Кто там?

Ответа не было, только пыхтение участилось.

Зигфрид был бесстрашным человеком: он не боялся смерти, но и его отвага и самообладание иссякли уже до дна в эту страшную ночь. В голову ему пришла мысль, что дорогу преграждает Ротгер или, может быть, злой дух, и волосы у него встали дыбом, а лоб покрылся холодным потом.

И он отступил почти до самого выхода.

— Кто там? — спросил он сдавленным голосом.

Но в ту же минуту что-то толкнуло его в грудь с такой страшной силой, что старец упал навзничь без чувств через открытую дверь, не издав ни стона.

Наступила тишина. Затем из башни выскользнула тёмная фигура и крадучись бросилась к конюшням, лежавшим возле цейхгауза по левую сторону двора. Большой пёс Дидериха молча помчался за ней. Другая собака тоже прыгнула за ними и исчезла в тени стены, но вскоре появилась снова, опустив голову к земле, медленно бежала обратно и как бы нюхала следы тех. Таким образом она приблизилась к лежащему без движения Зигфриду, обнюхала его внимательно и наконец, сев у его головы, подняла морду кверху и начала выть.

Вой раздавался долгое время, наполняя словно новой скорбью и ужасом эту мрачную ночь. Наконец заскрипела дверь, скрытая в нише больших ворот, и на дворе появился привратник с алебардой.

— Чтоб этому псу сдохнуть! — сказал он. — Я научу тебя выть по ночам.

И, наставив остриё, хотел ткнуть им зверя, но в ту же минуту увидел, что кто-то лежит возле открытой дверцы башни.

— Господи Иисусе! Что это?

Наклонив голову, он взглянул в лицо лежащего человека и начал кричать:

— Сюда! Сюда! На помощь!

Затем бросился к воротам и начал изо всех сил дёргать за верёвку колокола.

КОНЕЦ ПЯТОЙ ЧАСТИ.

Текст является общественным достоянием. Подробности лицензии на странице автора: Генрик Сенкевич.

Комментарии